– Возможна аннексия Боснии и Герцеговины. Да, конечно, это похоже на авантюру, могут быть осложнения. Но на предстоящем съезде делегаций в Будапеште народные представители пожелают озарить розовым светом закат дней своего маститого императора. Скажите прямо, возможна ли война?
Извольский ответил:
– Поднятие этого вопроса крайне нежелательно. Но войны из-за него мы не объявим, а потребуем соответствующей компенсации: признать независимость Болгарии, уступки в пользу Черногории, выход Сербии к Адриатическому морю и разрешение вопроса о Проливах в желательном для России смысле.
Эренталь поспешил согласиться. Главного он достиг: Россия не собиралась воевать, его руки были развязаны.
По-видимому, Извольский считал, что все эти перемены будут приняты на международной конференции, но просчитался: Эренталь уже 24 сентября объявил на съезде делегаций об аннексии Боснии и Герцеговины, одновременно князь Фердинанд провозгласил полную независимость Болгарии и принял титул царя. Последствия самонадеянности Извольского были налицо. Без каких бы то ни было переговоров, без соблюдения интересов России Австро-Венгрия делала решительный шаг к расширению влияния на Балканах.
В России были возмущены. Началась кампания протеста, осуждения действий правительства, призывов бороться с аннексией. «Вестник Европы» писал о том, что «вырвать эти области из австрийских рук можно было бы теперь, как и раньше, не иначе как путем победоносной войны». Неожиданно должны были вступать в силу все европейские союзы.
Франция и Англия не одобряли нарушение Берлинского трактата и поддержали русские заявления о необходимости международной конференции. При этом Англия была против компенсации, на которую уповал Извольский, – на свободное плавание через Проливы.
Германия же твердо встала на сторону Вены.
Что получалось? С одной стороны – Россия и Франция, с другой – Австро-Венгрия и Германия. И в отдалении – пекущаяся о своих интересах и не желающая связывать себе руки «владычица морей».
Такой же расклад сил был и в 1914 году. Весной 1909 года Босния и Герцеговина были аннексированы. Столыпин сделал все, чтобы избежать войны.
«Пока я у власти, я сделаю все, что в силах человеческих, чтобы не допустить Россию до войны, пока не осуществлена целиком программа, дающая ей внутреннее оздоровление. Не можем мы меряться с внешним врагом, пока не уничтожены злейшие внутренние враги величия России – эсеры. Пока же не будет проведена полностью аграрная реформа, они будут иметь силу, пока они существуют, они никогда не упустят ни одного удобного случая для уничтожения нашей Родины, а чем же могут быть созданы более благоприятные условия для смуты, чем не войной?»
Прагматизмом веет от этих слов. «Никакой жертвы!» – как будто призывает Реформатор вопреки традиции.
Вспомним другой подход, когда генерал Скобелев говорил, что Россия единственная страна в мире, позволяющая себе роскошь воевать из чувства сострадания.
«А как же братья-славяне? – вопрошали Столыпина отовсюду, справа и слева. – Неужели мы их бросим на произвол судьбы?»
Но Столыпин не уступал никаким доводам в пользу войны.
Он не обольщался насчет возможных союзников, считал, что во Франции нет ни любви, ни уважения к России, только страх перед Германией толкает ее к военному союзу; Англия видит в России постоянно усиливающегося соперника, поэтому больше всех ненавидит Россию и будет искренне радоваться, если когда-нибудь в России падет монархия, а сама Россия не будет больше великим государством и распадется на целый ряд самостоятельных республик.
Боснийский кризис еще раз подчеркнул главнейшую геополитическую идею, которой должно было жить российское государство, – у него не могло быть постоянных союзников в Европе, особенно опасным было вовлечение в какую-либо группировку в качестве ударной силы «русского парового катка».
Если вспомнить Первую мировую войну, начавшуюся тоже по «балканскому сценарию», то бросается в глаза нервозная обстановка, в которой принималось катастрофическое решение о всеобщей мобилизации. На заседании Совета министров 25 июля Николай одобрил частичную мобилизацию потому, что «великие державы могли провести у себя частичную мобилизацию, не доводя тем самым до войны. Это в течение предшествовавших лет несколько раз имело место в Австрии и России». 27 июля Николай направил министру иностранных дел С. Д. Сазонову письмо о передаче конфликта на рассмотрение Гаагского трибунала. «Может быть, еще не упущен момент, пока не произойдут непоправимые события, – писал Николай. – Я еще не потерял надежды на мир».