Полковник, поблескивая лысиной, приподнял голову и весело посмотрел на капитана.
— Задача ясна?
— Так точно, товарищ полковник! — принимая строевую стойку, бодро ответил тот.
— Ну тогда удачи тебе, капитан! Я думаю, что на такой широкой богатырской груди одного ордена маловато.
Капитан улыбнулся. Когда он вышел, Русин с сарказмом произнес:
— Операция, как у Цезаря. Пришел. Увидел. Победил!
— Какой Цезарь? — машинально спросил Бурлаков.
— Римский диктатор.
— Владимир Алексеевич, я не понял смысла вашего юмора.
— Афанасий Николаевич, вы только на меня не обижайтесь, я и не хочу злоупотреблять нашей дружбой, но, послушав вас, выходит, что моему капитану со своей ротой предстоит легкая прогулка. «Вертушки» появились, душманы выходят с поднятыми руками и добровольно идут в плен. Так, уважаемый Афанасий Николаевич, не будет. Они будут стрелять. И будет кровь. Если не секрет, чья это идиотская идея? Ведь дураку понятно, что они просто так нам в плен не сдадутся. Я не хочу вновь отправлять цинковые гробы домой. Понимаете? Не хочу. Недавно приехал мой офицер, он сопровождал цинковый гроб. Так вот что он рассказывает. Мать увидела гроб и сразу… Афанасий Николаевич, да что мне тебе объяснять. Ты все прекрасно понимаешь. Я предлагаю тебе другой вариант операции. Разнести к чертовой матери этот склад вместе с душманами.
— Владимир Алексеевич, там оружие, и оно должно быть нами захвачено.
— По-вашему выходит, что этот склад дороже солдатской жизни? А может, мы с тобой, руководители этой операции, напишем письмо об этом и положим в цинковый гроб? Пусть мать прочтет, сколько стоит ее сын. Хотя он и так ничего не стоит. Там, в Союзе, запрещают вслух говорить, где солдат погиб. Нет, товарищ полковник, я, как командир полка против, такой операции. И прошу об этом доложить командиру бригады.
— Володя, не горячись. Так можно и дров наломать. Задача поставлена штабом армии. Не нам ее отменять.
— Я прошу вас, товарищ полковник, о моем решении доложить по команде.
— Ты о последствиях думаешь? Ведь за невыполнение приказа…
— Я этого не боюсь. Но из-за этого склада я не хочу вновь быть проклят чьей-то матерью. У меня и так на совести десятки ни в чем не повинных солдатских судеб.
— Не ожидал, что ты такой сентиментальный. Война, она все спишет. Не нами она придумана, а войн без жертв не бывает.
— Не кривите душой! Вы не хуже меня знаете, что это за война. Просто вы рангом выше меня и вынуждены скрывать свои мысли, а я не хочу. Я сыт по горло этой дурацкой войной. Хотя смешно произносить слово «война». Такая мощнейшая держава, с такой армией, и уже столько лет не может одолеть врага. Хотя какого врага? Враг тот, чей солдатский сапог переступает чужую землю.
— Володя, что ты мелешь?
— Прошу тебя, не перебивай. Можешь докладывать по инстанции, что слышишь, но я хочу тебе один вопрос задать. Почему мы столько лет воюем и ничего не можем сделать? То, что мы мастерски научились с лица земли сносить кишлаки, это видно и так. На днях я ехал в Кабул и то, что увидел, до сих пор не могу забыть. Вдоль всей дороги Баграм — Кабул разбитые и сожженные кишлаки. И сидят крестьяне с детьми возле своих разрушенных домов и вслед нам проклятья посылают. Почему мы не можем победить? Да потому что нас здесь никто не ждал, кроме очумелых партийцев…
— Володя, остановись! — резко оборвал его Бурлаков. — Ты переходишь границу дозволенного. Я не хочу тебя больше слушать. Только, как друга, об одном прошу: задача поставлена, и ты ее выполнишь.
— Я ее выполню, — вставая, произнес Русин.
Пожелав ему спокойной ночи, полковник Бурлаков вышел. А спустя час полковник Русин сам повел разведроту. В назначенный час он был у кишлака Балабаг. Полковник тщательно замаскировал роту и дал команду, чтобы без его разрешения нос не высовывали. Когда появились «вертушки», на связь вышел сам Русин.
— Ребята, мне нужна ваша помощь. Обработайте вон тот длинный дувал. Там замаскированы пушки.