Ну а Касекен, в отличие от него, человек особый — остался по брони военкомата. Он боец трудового фронта, который, не щадя себя, трудился в тылу ради потребностей армии.
Ч то касается самого Касекена, он уверен, что сплавлять лес по ревущей, неукротимой реке, вздымающей белые буруны, ничуть не легче, чем идти в атаку на врага. Тогда почему же подноготную пережитых им тыловых тягот не понимает его родич Байгоныс? Касекена это страшно огорчает.
В то время, когда в ауле еще действовала начальная школа, а учителем в ней был Мелс, ставший теперь его собственным зятем, ученики осуществили одно очень доброе начинание. На ворота домов, где жили участники войны, ребята прилепили ярко-красные звезды, а по субботам и воскресеньям стали вычищать помеченные дворы, рубить дрова и оказывать хозяевам другую посильную помощь.
Но Касекена никто подобным вниманием не удостоил. Объяснив ситуацию Мелсу, он попросил его прицепить на свои ворота такую же звезду, но будущий зять проявил нерешительность и уклонился от просьбы.
— Все это верно, — сказал он. — Я вас хорошо понимаю. Но решить вопрос не могу, потому что у вас на руках нет специального военного билета. К тому же мне вмешиваться в это дело не к лицу, ведь я живу в вашем доме. Что обо мне люди подумают?
Поскольку учитель Мелс не проникся к нему сочувствием, Касекен наутро поспешил к плотнику Байгонысу.
Байекен был лет на пять-десять старше, поэтому Касекен первым делом с почтением его поприветствовал, поинтересовался здоровьем, домочадцами, лишь потом перешел к делу, причем начал издалека, придавая каждому слову как можно больший вес:
— Байеке, мы тоже, подобно некоторым нашим землякам, проливали пот во имя Победы. Как говорится, и в снег и в дождь, и в стужу и в зной воевали в горах, сражаясь с лесом. Мало того, сплавляли бьющиеся друг о друга тяжеленные, толстые бревна вниз по реке, расчищали им путь по пояс в ледяной воде... Я не чета Кариму — я остался в тылу по особой правительственной брони. Так что считаю себя подлинным бойцом тылового фронта...
— Ну и считай себе! — внезапно перебил Касекена орудовавший топориком Байгоныс. — А я вот, например, так не считаю.
Для Касимана куда легче произнесенных слов было бы ощутить затылком обух байгонысовского топора. И хотя нёбо у него пересохло, а язык не слушался, Касекен твердо решил добиться справедливости.
— А как же тогда считаете? — спросил он, пытаясь найти приемлемое для обеих сторон соглашение.
— Никак не считаю! — резанул в ответ Байгоныс.
— Не-ет, Байеке, — разволновался Касиман. — Такого быть не может. Необходимо занять какую-нибудь конкретную позицию — либо одну, либо другую. У вас же должно быть собственное мнение?
— Хорошо, так и быть, скажу, как я считаю, — согласился плотник, повернувшись всем телом к Касима-ну. — Оружие в руках ты даже не держал — это раз; пороху не нюхал — считай, это два; не кормил вшей, лежа в окопе, — это три; не познал, что такое смерть друзей, с которыми ты делил все фронтовые тяготы, — это четыре... а поскольку ты всего этого не изведал, значит, и в войне не участвовал — и это уже пять! Ну, достаточно тебе этих пяти фактов?
— Говорите, вшей не кормил... так вши и у нас были, — запинаясь, заверил Касиман. — Все равно это несправедливо!
Не найдя поддержки у аксакала, к которому относился с почтением, Касекен сам аккуратно вырезал звезду из тоненькой дощечки, как можно тщательнее ее обстругал и обтесал.
Как назло, ни у кого в этом ауле, кроме Байгоныса, не было красной краски, для того чтобы покрасить звездочку. Понимая безвыходность ситуации, Касекен, виновато свесив голову, вынужден был снова пойти к Байекену.
— Для чего это тебе понадобилась красная краска? — с подозрением спросил Байгоныс.
Касиман не привык врать людям, поэтому, немного помявшись, в конце концов выложил еле слышно правду.
Всего-то — но Байекен мигом встал на дыбы, словно дикий конь, которого пытаются взнуздать. Тут же принялся доказывать, что поступок Касимана — полнейший беспредел, что список участников войны строго выверен и находится в школе, а изменить его ни у кого, кроме министра обороны, нет никакого права. И строго-настрого предупредил: если Касиман, потеряв всякий стыд, все-таки пойдет на такое тяжкое преступление, он непременно его опозорит — напишет статью в газету или же, собрав всех ветеранов войны района, добьется, чтобы действия Касекена жестко рассмотрели на общем собрании, — словом, пойдет на все, сил не пожалеет, дабы добиться победы и торжества истины.
Услышав угрозы Байгоныса, бедняга Касиман даже забыл, зачем пришел, и не оглядываясь поспешил прочь, радуясь, что избежал подобных напастей.