Как и предполагала Агафья, тем летом Алипа наконец поняла, что такое любовь и счастье. В душе она очень гордилась Сарсеном и с ревностью относилась к любому встречному взгляду.
Осенью жених ушел в армию. Алипа с прощальными напутствиями проводила его до самого Мукура.
Сарсена сразу же отправили на берег Ледовитого океана. Два года он прослужил матросом в Североморске. Даже одно это слово — «моряк» — согревало сердце Алипы. «Мой любимый не как все, он не просто солдат, он — моряк!» — гордилась она.
Через полтора месяца пришло первое письмо Сарсена из армии. К письму он приложил и небольшое стихотворное признание:
«Моя белозубка, моя ты жемчужина!
Тобою пленен, очарован твой суженый.
Тоскую, родная, а сердце сгорает в огне,
Когда ты как солнышко в светлом являешься сне».
От счастья и распиравшей грудь радости Алипа тогда бросилась ничком в постель и до самого рассвета сладко проплакала, обнимая подушку.
Вообще-то, Сарсен в каждом своем письме присылал какое-нибудь четверостишие. Раньше Алипа знала их все назубок, а сейчас в памяти сохранилось только одно:
«Мой милый зайчонок, затерянный в белых снегах,
Как вечное счастье тебя даровал мне Аллах,
Ведь я — твой Козы, но Прекраснее ты, чем Баян*:
От мудрых речей и от бездны в очах твоих пьян».
Эх, время-времечко, куда подевалось это чистое, как утренний воздух, чувство, куда пропала эта волшебная любовь, тоскует она теперь. Где они потеряли их? Ни сама Алипа, ни Сарсен не знают ответа на этот вопрос. Когда он вернулся из армии и они создали семью, ни за что бы не поверили, что с ними случится подобное.
Все их беды начались, похоже, в тот день, когда умер сынишка. А может, эти муки ниспосланы им судьбой за то, что никак не могут родить детей? Кто знает... Во всяком случае, ей кажется, что самая чудная пора их совместной жизни осталась в далеком Мукуре. Алипа понимает, что с переездом обратно птица счастья все равно не поселится больше в ее груди, как и не вернутся назад былые безмятежные дни супружества.
Так что же все-таки завело их отношения в такой тупик в пору самого расцвета, посредине короткой, как рукоять камчи, жизни? Сами они повинны в этом или кто-то другой? И на этот вопрос она не находит ответа.
Сегодня, хотя супруги еще живы и бодры телом, в их душах образовалась пустота, отчего они ощущают себя лишь копошащимися живыми тенями. Потому даже в гости ходят чрезвычайно редко.
С наступлением сумерек Алипа уже не высовывается из дома, рано ложится в постель. Сарсен же, устроившись на завалинке и наигрывая на гармони, до полуночи тихо напевает заунывные песни. И они у него сегодня другие... Не заводные, не раздольные, которые пелись во весь голос, а протяжные и мелодичные, полные светлой щемящей печали, которая теребит струны сердца. Вот одна из них:
«Мой гордый Алтай, на что мне твоя высота?
Не манит меня оленей твоих красота.
Летит моя молодость сквозь печали и грусть,
Но кто же поймет этих слез в душе моей груз?..»
* * *
Когда аул назывался «Четвертой бригадой», а дела его быстро шли в гору, на каждой улице проживали, по крайней мере, по одной-две русских семьи. Их дети тоже учились в ауле, вплоть до четвертого класса по-казахски, а потом продолжали учебу дальше — кто в Мукуре, а кто в райцентре. Не только дети русских, но и сами родители прекрасно владели казахским языком.
Когда же народ стад массово перебираться в Мукур, уехали одна за другой и эти немногочисленные семьи. В конечном итоге остался на старом месте один-единствен-ный русский — старик Дмитрий, то есть «Метрей-ата», хотя и он много раз прилюдно обещал, что тоже переедет. Остался, естественно, вместе со своей женой — матушкой Пелагеей.
— Господи, какой родственник ждет тебя в Мукуре? — возмущалась она по поводу болтовни мужа о переезде.
Обычно и дед Метрей, и сама матушка Пелагея разговаривали, мешая русские и казахские слова. В особенности это касалось деда Метрея: беседуя с аульными стариками на чистом казахском, он вдруг неожиданно переходил на русский, приправляя речь для пущей остроты родными бранными словами. Слух аулчан давно уже привык к мешаному языку Метрея.
— Ты ведь, Метрей, по рождению русский, а по-русски, вообще-то, разговаривать умеешь? — с искренним интересом наивно спросил его как-то глухой Карим.
— По сравнению с тобой, язык у меня, конечно, ломаный, но, когда в городе бываю, мне его хватает, чтобы хлеб в магазине купить, — расхохотался в ответ Метрей.
Дед частенько вставлял в свою речь слово «значит». Однажды шли они по улице с учителем Мелсом и задушевно беседовали, как тот вдруг сказал:
— Хочу сделать вам одно замечание... Вы всегда говорите «значит», а это — русское слово, — и попросил: — так что, пожалуйста, заменяйте его в дальнейшем казахским «демек».