Подняв деда на руки, его занесли в дом и уложили на кровать в гостиной. Расправив свою пышную бороду, скрестив на груди руки, Метрей, лежа в постели, приступил к прощанию с народом. Передняя комната была переполнена рыдавшими женщинами и всхлипывавшими детьми. Все это дед хорошо слышал.
В самом конце он подозвал свою Пелагею и, прощаясь, перед лицом вечности исповедался ей.
— Глаша, если я обидел тебя, прости! — сказал дед Метрей, едва не плача.
— Прощаю, Митя, прощаю! — ответила матушка Пелагея, прикладывая к глазам платочек.
— Глаша, если я, бывало, бедокурил, ты и за это прости, — молвил дед, обессиленно закрыв глаза.
— И за это прощаю, — всхлипнула матушка.
— Глаша, я любил тебя больше жизни, лелеял, — признался Метрей.
— Знаю, Митя, я все знаю, — кивнула Пелагея.
— Глаша, я старался никогда тебе не изменять.
— И это знаю, Митя, я всегда верила в твою преданность.
— Не-ет, Глаша, я не такой уж верный, как ты считаешь...
— Ничего страшного, Митя, чего с мужиком не бывает...
— Глаша, я тебя только раз в жизни обманул. Прости за это!
— Прощаю, Митя, прощаю!
— Ты помнишь дочку хромого Матвея, что в городе живет?
— Не помню, Митя.
— Не-ет, ты все же попробуй вспомнить... Это случилось в шумное время, когда народ целину поднимал.
— Не помню, Митя, я не знала дочерей Матвея.
— А ту, что в городе живет, Глаша?
— Хорошо, допустим, знала...
— Если можешь, прости, Глаша. Как-то я надрался водки и переспал с ней в степи.
— ?!
— Почему ты молчишь, Глаша?
— ?!
— Не можешь простить, Глаша? Я тебе перед смертью всю правду говорю... чтобы на том свете облегчить свои прегрешения. Прости меня, Глаша, прости! Честно, после этого я даже не смотрел в сторону женщин.
— Что мне остается, Митя, так уж и быть, прощаю... И я ведь вышла за тебя не девушкой.
— Но то был законный муж... Ты ведь состояла в законном браке.
— Это правда. Но после смерти Гриши ко мне захаживал парень по имени Степан...
— ?!
— Ты знал Степана?
— Не знал, Глаша.
— Нет, ты должен был его знать, ведь я говорю о пасечнике из Ботапского ущелья, о Степане Колмогорове, помнишь его?
— Нет, Глаша. Я не знаю и знать не хочу никакого Колмогорова... Боже мой, задыхаюсь... Приподнимите меня!
Кто-то моментально подлетел и подложил под голову деда еще одну подушку. Но ему не стало лучше, не хватало воздуха.
— Наверно, отхожу... Вынесите меня наружу, хочу перед смертью в последний раз посмотреть на этот светлый мир! — запричитал дед.
Мужчины подняли Метрея вместе с кроватью, а поскольку она не пролезла в дверь, пинком вышибли окно и вытащили во двор через проем.
Оказавшись на чистом воздухе, дед, как и хотел, бросил последний взгляд на этот светлый мир и, прощаясь с ним, стал обозревать окрестности...
Глядь, а неподалеку, весело задрав хвост, носится Манька — та самая, что, по его мнению, околела.
Радость деда Метрея была столь неописуемой, что он от всего сердца ругнулся по-русски:
— Вот с-с-сука! — пулей вскочил с кровати и стремглав бросился вслед за Манькой.
Таким образом, дед Метрей, оставшись жив-здоров, и сегодня вместе с матушкой Пелагеей проживает на той стороне речки, на улице, которой сам дал название Заречной. Они по-прежнему обитают в одном из семи домов, оставшихся на месте бывшего Четвертого аула.
* * *
Несколько лет назад учитель Мелс пригласил ветеранов войны и труда в школу на встречу с учащимися. Остановившись на жизненном пути каждого из приглашенных стариков — чьих-то дедушек и бабушек, Мелекен представил ученикам и глухого Карима:
— Это наш ветеран-аксакал, который непрерывно на протяжении сорока лет работал чабаном.
Видимо, трудную жизнь чабана, без передышки пасущего овец сорок лет, осознали и школьники, потому что сразу дружно зааплодировали.
Карим, который еще никогда не удосуживался подобной чести и которого на протяжении всей его долгой жизни прозывали просто «глухим», сильно растрогался и по-настоящему возгордился. Видно, под впечатлением этих чувств он и решился поправить учителя, вскочил с места и выпалил:
— Мелс, светик, я овец пятьдесят два года пас!
Выступавший с речью Мелс, естественно, не мог с легкостью примириться с такой внушительной «поправкой».
— Не-ет, аксакал, вы пасли овец сор-р-рок лет! — возразил он.
— Милый, пятьдесят два года! — заупрямился и Карим.
— Не-ет, сорок лет, дорогие ученики!
— Говорю же, пятьдесят два...
— Хорошо, будь по-вашему.
После встречи он высказал Карекену обиду за то, что тот его перебил.
— Да я ведь только поправить хотел насчет «сорока лет», — признал вину Карекен и попросил прощения.