— Нуреке, все вроде бы замечательно, однако самые крупные, самые богатые орехами шишки остаются на верхушках кедров. Если мы и дальше будем продолжать в таком же духе и не попробуем из-за боязни высоты забраться наверх, так и не соберем самых ценных шишек. Увы, я не так легок на подъем, как вы, а иначе не упустил бы шанса — белкой бы на самую верхотуру вскарабкался. Да разве даст мне такую сноровку это кругленькое пузо?!
— Ай, Беке, чего зря мучиться да лезть на верхушку дерева, разве нам не хватит с лихвой того богатства, что под ногами рассыпано? — удивился Нурпеис, не понимая мечтаний друга.
— А наверху самые вкусные, самые сладкие, Нуреке, — пробубнил Бектемир точно павлин. — Жаль, не сумею сам залезть, а если б мог, неужто позарился бы на то, что валяется вокруг?! Это ведь так... мусор. Эх, не судьба, видно!
— Тогда, может, я попробую залезть? — предложил добряк Нурпеис, всегда старавшийся угодить другу.
— Что ж, удачи вам, Нуреке! — тут же напутствовал спутника теплым словом Бектемир.
Нурпеис вцепился в ближайший кедр, щедро увешанный шишками, и не хуже белки стал проворно карабкаться вверх. Лезет, лезет и думает про себя: какое же все-таки высокое дерево, кончится оно когда-нибудь или нет.
— Ну, как, добрался я до верхушки? — вконец запыхавшись, крикнул он с высоты.
— Нет, поднимитесь еще выше, — руководящим тоном ответил оставшийся на земле Бектемир.
— А сейчас?
— Еще немного...
— Ну а теперь?
— Еще...
— Да оно же сломается...
— Ничего не случится, не бойтесь. Ну, смелее, поднимитесь еще чуть-чуть!
— Ойбай, Беке, лечу-у-у!
— Куда, Нуреке? Куда летите?..
— ?!
— Если в аул, то черта с два раньше меня доберешься — скорее, в дерьмо угодишь! — и Бектемир, вскочив на коня, помчался не разбирая дороги в Мукур.
— Эй, Нургызаин, Нурекен уже пришел? — издали прокричал он, доскакав до дома Нурпеиса.
— Как, пришел? Вы же вместе в горы ушли? — ничего не понимая, вытаращилась на него жена Нурекена.
— Я же ему говорил! — торжествующе воскликнул Бекен. — Я же говорил, что ему все равно меня не обогнать, вот мои слова и сбылись.
— Вы что, соревнование затеяли? А куда подевали свои коржуны?
— И коржуны, и палатка — все в горах осталось... да брось ты про них... Я же о Нурекене речь веду. А Нурекен взобрался на верхушку самого высокого кедра, расправил крылья и похвастался, что улетает. Вот тогда я ему и сказал: лети-лети, все равно раньше меня до аула не доберешься! А сам, чтобы не ударить в грязь лицом, поскакал во весь опор сюда.
— Что несет этот сумасшедший?
— Боже мой, шутит он или правду говорит?
— У него, кажется, ум совсем помутился...
Собравшийся на шум народ пребывал в растерянности: принимать слова Бектемира на веру или считать это розыгрышем? Два-три джигита все же сели на коней и поскакали в горы.
Прибыли на место и обнаружили у подножия кедра лежащего навзничь Нурпеиса. Лицо и рот в крови, одежда изорвана в клочья, говорить не может. Соорудили носилки, положили на них полуживого Нурекена и привезли домой.
— Нужно знать меру, разве можно так играть с человеком? — прослышав о случившемся, корили Бектемира люди. — Что б ты делал, если бы Нурпеис умер?
— Человек вряд ли разобьется насмерть, когда падает с дерева с такими густыми ветвями, — с невозмутимым лицом ответствовал Бекен.
— Нет худа без добра, но все-таки, что бы вы стали делать, если бы он погиб?
— Если б погиб... что ж, выкопал бы глубокую могилу да похоронил... А Нургызаин, по обычаю аменгер-ства*, самолично взял в жены, — не моргнув глазом, ответил Бекен.
Не бить же его за это, не колошматить, что народ вообще может поделать с таким солидным человеком, которому уже стукнуло пятьдесят?.. Дело известное: горбатого даже могила не исправит. Так что ничего, кроме как посплетничать за спиной да пристыдить укорами, продемонстрировав явное осуждение, аулчане, увы, были не в силах.
Конечно, эта история не добавила чести авторитету Бекена. Ведь упавший с дерева Нурпеис сломал ногу, вывихнул ключицу, скривил шею и стал инвалидом. После этого семьи друзей несколько лет находились в размолвке.
* * *
Время летело. Сломанная нога Нурпеиса срослась, хотя и осталась хромой, покривившаяся шея как будто немного выпрямилась. Вслед за телесными ранами затянулись и душевные — понемногу обида стала забываться. В конце концов Мырзахмет, бывший тогда начальником, снова помирил рассорившихся друзей, выделил каждому под присмотр по косяку лошадей и поручил пасти их за горой Аргыт.
Лексей, который в то лето пас молодых бычков, осенью сдал их на мясо и теперь болтался без дела, поэтому Мырзекен присоединил его к закадычной парочке, и все трое по его воле стали теперь табунщиками.