— Знать вас больше не знаю, товарищ-щ-щ! — и, не разбирая дороги, расплескивая уличную грязь, умчался прочь.
«Да провались ты со своими угрозами! А я еще верил этому козлу!» — в сердцах ругнул про себя Сельсобета Орынбай.
Он понял, что Шакиров просто сбежал, испугавшись дальнейших слов егеря, чуждых его понятиям. А Орынбай намеревался было объединиться с общественностью и сообща попросить помощи вверху; теперь же он почувствовал, что этому, скорее всего, не бывать... Если здешнее начальство, призванное защищать местное население и принадлежащую ему землю, расписывается в своем бессилии, какой помощи он может ждать от простых людей?
Осознав, что поддержки ожидать неоткуда, Орекен в срочном порядке сам настрочил жалобу на двух страницах, где с горечью сообщал, что военные захватили Куренбель и таким образом сократили площадь аульных пастбищ, что это огромная ошибка, а армия проявила по отношению к местному населению настоящий беспредел, не считаясь с ним и посягая на его законные права.
Написанное он заставил тщательно перевести на русский аульного учителя. Затем переписал жалобу уже на русском языке в трех экземплярах и отправил: два в Москву — на имя первого секретаря ЦК КПСС и на имя министра обороны СССР, а третий — в Алматы, в штаб пограничных войск.
«Голому дождь не страшен! Прошлое у меня чистое, намерения светлые, поста не имею — обычный голодранец. Что сделают вояки ничтожному сельскому обывателю?» — решил он.
Не прошло и полмесяца, как Орынбая затаскали по каким-то инстанциям. Сначала вызвали в райцентр. Только он оттуда благополучно вернулся, как на следующий вечер в аул прибыли неизвестные, посадили его в свою машину и увезли в область.
В областном центре Орекен застрял надолго. Уехал второпях, неожиданно для себя, а притащился домой лишь через полмесяца — поникший, исхудавший, ослабевший, словно жалкий воробышек. Земляки не стали донимать его расспросами, а сам он даже рта не раскрыл, молча напялил на голову фуражку и приступил к работе.
Когда Орынбай вернулся, окрестности Куренбеля уже успели обнести колючей проволокой, а на вершине перевала поставили три новеньких барака. На выпас аульного скота рядом с Куренбелем, то есть на другом берегу ручья, наложили строжайший запрет.
Школьный учитель русского языка по неизвестной причине уволился с работы и переехал в другое место. Сельсобета Шакирова, как оказалось, тоже вызывали в район, но он благополучно отделался, видимо, клятвенно заверив, что никого не видел и ни о чем не знал.
Таким вот образом Орынбай ощутил на себе могущество армии, хотя сам никогда в ней не служил. Похоже, здорово он в тот раз перепугался — стоит ему теперь лишь взглянуть на Куренбель, как взор его начинает скользить и тут же переключается на противоположную сторону.
Продолжая работать лесничим, Орекен ежедневно обходит свой участок, так что избороздил его вдоль и поперек, однако после той истории ни разу даже не перешагнул ручей и не ступил на другой берег. Словом, он навечно распростился с Куренбелем, выбросив из памяти вместе с ним все приключившиеся с ним беды и напасти.
Когда с годами неприятные впечатления от этого события поутихли и стали забываться, ровесники попытались выведать у Орынбая подробности случившегося.
— И не спрашивайте, не стану ничего говорить! — резко свернул разговор на больную тему Орекен. — Хотя бы раз заикнетесь еще — конец нашим добрым отношениям!
— Да, видать, не зря говорят, что палка и медведя к намазу приучит... Не станем донимать Орекена, раз уж он сам так хочет! — решили сверстники.
Тем не менее, уговорившись не приставать с расспросами, они этого не сделали...
А прозвище «сутяжника», которым поначалу приятели окрестили Орынбая в шутку, позднее прилипло к нему как сажа. До сих пор эта несправедливая кличка напрочь приклеена к его настоящему имени.
— Ореке, вы победили! — лет пять тому назад радостно пожал ему руку Даулетхан, а случилось это опять же в весеннюю пору. — Застава переезжает!
— Куда? — не поверил своим ушам Орынбай.
Хотя с того дня прошло уже четверть века, он явно
воодушевился, очевидно, надеясь, что заставу убирают в результате написанной им когда-то жалобы.
— Пес его знает, куда... Разве нам скажут?.. По всей видимости, численность застав сокращают, ведь отношения-то с соседями наладились...
Теперь, когда Орекен узнал, что его жалоба не при чем, а на дело повлияла совсем другая ситуация, настроение его сникло.
А через пару дней после этого разговора застава действительно исчезла. С ревом и гулом, оглашая невообразимым шумом окрестности, приехали около двадцати машин. Солдатики разобрали бараки, сложили все вместе с колючим ограждением в большие ящики, погрузили на машины и увезли. Как прибыли вереницей, так вереницей и умчались.