Казтай настолько смутился от этого напоминания, что его смуглое лицо мгновенно залила краска, и оно стало багрово-коричневым.
— Брошу! — сказал он, задохнувшись. — Отца ее растуды!.. Брошу такую жену! Чем баба, мне гораздо дороже моя собственная честь!
— Да, не зря говорят: не верь коню под собой и бабе в своих объятьях. Вот так-то, дорогуша Казтай, — громко расхохотался джигит, задавший каверзный вопрос, и, как бы поддерживая решение Казтая, одобрительно похлопал его по спине.
Что бы там ни было, но собравшимся на шум мукур-цам ничего не оставалось, как признать огромный моральный урон, который нанес Казтаю участковый милиционер, учинивший произвол и с подлыми намерениями обыскавший его дом. Ведь все происшедшее от начала и до конца они видели собственными глазами. А посему в последующие дни каждый из них повсюду рассказывал о происшедшем событии как его непосредственный свидетель.
* * *
В тот день, когда Казтай разоблачил участкового милиционера в его каргалдакской пристрастности, хромой Нургали по привычке встал еще засветло.
Дождался, пока жена подоит корову, потом погнал ее на окраину аула, чтобы присоединить к общему стаду, и по дороге встретил Канапию.
Обычно Канапия в такую рань дрыхнет и валяется в постели, пока не поднимется солнце, но сегодня и он ни свет ни заря на ногах — тоже гонит свою корову. В сравнении со своим жирным мужем, худенькая старуха Дурия куда проворнее. Увидев, как неуклюже, тряся телесами, поспешает за буренкой Канапия, Нургали смачно сплюнул и вытер губы платком.
— Старуха в Катон к дочке уехала... видишь, чем мне теперь приходится заниматься, — объяснил свое необычайно раннее пробуждение Канапия, как бы оправдываясь за то, что сам вынужден гнать скотину.
— Чем валяться и киснуть дома, лучше вот так йзбод-риться немного на свежем воздухе! — высказал свое мнение Нургали.
— Без старухи, оказывается, трудно. Еле уговорил соседскую девчонку корову подоить.
Передав буренок пастуху, который должен был отогнать стадо на пастбище, сверстники присели на травку за аулом и, понюхивая насыбай, завели нехитрую беседу о том о сем.
Спустя немного времени прорезались первые лучи проснувшегося солнца, и вскоре оно прицепилось к восточному склону Тасшокы.
Прищурившись, Канапия бросил взгляд в сторону черной скалы.
— Ай, Нургали, а ты, вообще-то, помнишь, что этот утес был раньше двуглавым? — спросил он.
— Как это, двуглавым?
Поначалу Нурекен не понял слов ровесника. Однако Канапия своего вопроса повторять не стал, не обратив внимания на то, что собеседник его не понял. Увлекшись собственными мыслями, он, видимо, разворошил что-то в памяти и заговорил сам с собой:
— Да-да... теперь я точно вспомнил: две было вершины. Будто пара волчьих клыков... А теперь, посмотри-ка, только одна осталась! И с каких, интересно, пор она одна? Может, директор Тусипбеков все-таки сдержал свое обещание да взорвал динамитом одну вершину, а вторая чудом уцелела?..
Нургали тоже, вздернув свою седую бороденку, задрал подбородок и всмотрелся в скалу.
— Что ты, старик, тут путаешь? — сказал он, словно бы оскорбившись, потому что ничего, кроме торчащего копьем одинокого пика, так и не заметил. — Когда это ты видел, чтобы вершина этой горы была двугрудой?
— Видел, она и была двугрудой.
— Не ври, побойся Бога!
— А чего мне бояться?.. Я все помню — вершин было две.
— Ай, да разве тебя переспоришь! — махнул рукой Нургали.
— Ну вот, вечно вы человеку не верите, — завелся Канапия. — Пора детства сохранилась в моей памяти так, будто это было вчера. И тогда у этого утеса было две вершины.
— Я ведь тоже был когда-то ребенком. Отчего же я этого не видел?
— Ты, Нуреке, видать, просто не замечал. Ну, вспомни, ведь их было две?
— А я и вспомнил — одна!
— А я говорю, две!
— Нет, одна...
Когда старики, внезапно сцепившись, затеяли между собой спор, к ним, ведя в поводу мухортую кобылу, подошел Лексей. Оба тут же обратились к нему с просьбой рассудить их.
— Эй, Лексей, ты помнишь свое детство? Сколько вершин было раньше у Тасшокы? — с ходу налетел Канапия.
— Их ведь не две было, а одна? — спросил в свою очередь Нургали.
— А разве не две, ну, Лексей, напряги-ка память?
— Одна! — упрямо буркнул Нурекен.
— Нет, две, говорю же тебе, две!
— Эй, да прекратите наконец спорить! — прикрикнул на сверстников ничего не понимающий Лексей. — Что с вами случилось, уж не горячка ли прихватила?
— Боже упаси... Какая там горячка, откуда ей быть, если гребень плешивому уже давно не нужен?.. Просто поспорили мы с Нурекеном насчет Тасшокы. Раньше у него было две вершины, а я вот никак не могу заставить нашего спорщика Нургали признать это, — пожаловался Канапия, давая понять, что ровесник измучил его своим упрямством.