Теньковской было годика четыре, когда, забрав малышку из детского садика, Захарова, создавая шпильками в лужах волны, привела ту в парк и усадила на грязную скамейку. Придвинув лицо вплотную к нежному детскому личику и оставляя ресницами на лбу ребенка черные полоски от потекшей туши, Ольга около минуты злобно хохотала без причины, чувствуя, как вздрагивают в такт ее хохоту маленькие детские плечи.
– Вот так я буду смеяться всякий раз, как ты посмеешь заплакать при мне, – предупредила женщина, отодвигаясь от девочки. По щекам Аркаши бежали слезы испуга, а глаза готовы были вот-вот вылезти из орбит, но это все: ни капли истерики. В тот момент Захарова была безумно довольна. Следовало поскорее вытряхнуть эту соплячку из мира под названием «детство», потому что сюсюкать и завывать колыбельные в намерения Ольги не входило в ближайшие лет сто. А остальное – всего лишь долг. Долг перед близким родственником. Сестрой. Но если долг не зарыть в землю, как какой-нибудь «секретик», прикрытый стекляшкой, то выбор способа его исполнения Ольга целиком оставляла за собой. – Хныкалки под запретом. И никаких привязанностей. Ты обуза, и я не люблю тебя. Буду повторять это до тех пор, пока понимание раковой опухолью не засядет в твоей глупой головенке. Усекла, соплячка?..
Ольга сдержала обещание. О своей нелюбви она напоминала маленькой подопечной изо дня в день, в то же время с удивлением замечая, что племянница, вопреки недоброму отношению, лишь сильнее привязывалась к ней, хотя и избегая в открытую проявлять чувства.
«Я даже слегка завидую твоему упорству, Теньковская».
Аркаша подняла голову, и Ольга совсем не удивилась, не найдя в глубине карих глаз и намека на слезы.
«Чудная выдержка, соплячка. Действительно, зависть гложет меня. Лизка, своей просьбой ты подвергла меня серьезному испытанию. Надеюсь, сейчас ты, кувыркаясь с муженьком в райских облачках, жалеешь о своем поступке. Я вот уже тысячу раз пожалела».
– По... че... му...? – с расстановкой произнесла Аркаша.
– По просьбе твоей матери. – Ольга лениво потрясла паспортом перед собственным лицом. Снова никакого эффекта.
– Моей мамы? – Девушка недоуменно нахмурилась. – Ты же сказала, что она погибла. Вместе с отцом.
– Ага. Правда, банальность? Словно начало какой-то слюнявой истории про слишком удачливую золушку. Ну, знаешь, родители погибли, когда она была младенчиком, а сиротка, промучившись оное количество лет, вдруг поймала удачу за чешуйчатый хвост. Заинтересовала какого-то миллиардера с волевым подбородком, густой шевелюрой и большим… э-э-э… обаянием. И оп-ля, она уже счастливая невеста, а там уже конец сказочки и начало серьезной прессы про отдых на жарких островах и выгодные вложения в недвижимость.
– Смерть – это не банальность. – Аркаша навалилась на распахнутую дверь, сверля тетю пронизывающим взглядом. – Это печаль.
– Что-то я не вижу грусти на твоем лице.
– Сложно скорбеть о тех, кого ни разу в жизни не видела.
– Практичная? – усмехнулась Ольга.
– Предусмотрительная, – поправила девушка. – Дозирую чувства. И, кстати, сказка со счастливым концом, плавно переходящая в пестрящие сенсацией заголовки газет, весьма смахивает на твою голубую мечту, тетя Оля. О принце с его белым четырехколесным с лошадками под капотом.
– Да, не хотелось бы, чтобы моя счастливая история стала твоей. – Ольга нервно взъерошила рукой волосы. – Жадность, пардон, не позволяет делиться.
– Не претендую на принцев.
– Еще бы, с твоим-то рыльцем. Короче, то, что ты наблюдаешь сейчас, лишь попытка избавления. Избавления ни в чем не повинной меня от кары, столь мило преподнесенной мне твоей взбалмошной мамочкой. Правильно хлопаешь глазенками. От тебя, соплячка.
– А антракт у этого спектакля планируется? – Вздернула руку вверх Аркаша. – Пироженки там полопать, кофе накачаться. Чую, без подпитки смысл всей феерии не разгадаю.
– Тебе все хиханьки, Теньковская. Как, впрочем, и Елизавете. Свободолюбивая была, энергичная, вот и прожила недолго. Связалась с каким-то циркачом, кстати, отцом твоим, и так и сгинула в неизвестность. Письма лишь писала.