– Ты говорила, они погибли, исполняя какой-то сложный трюк. Значит, Елизавета тоже стала работать в цирке?
– Неужто интерес проснулся? Честно признаться, в тех моих словах истины – дырка от бублика. А так – черт его знает.
– Э? – Аркаша оттолкнулась от двери и замерла перед тетей, напряженно сжимая кулаки. – Ты солгала мне?
– Отчасти. – Ольга равнодушно пожала плечами и мельком глянула на изрисованные страницы паспорта. Ничего. Может, ошиблась в начертаниях? – Знаю, что отец твой был фокусником, по крайней мере, Лизка все время писала о невообразимо чудесных вещах, которые он умел делать. Чуть ли не волшебником его выставляла. Думаю, на парях с ним покуривала какую-нибудь травку, раз мерещилось всякое. Ну, а насчет смерти во время трюка я предположила. А как еще можно откинуть копытца в цирке?
– Без понятия.
– Вот и я о том же. И, что странно, никто тогда особо не дергался по этому поводу, словно и не существовало ее никогда… Лизки-то. Вот тебе и волшебство. Ну а я что? Моя хата с краю. Лизка сама виновата.
– Как будто и не о своей сестре рассуждаешь. – Аркаша поджала губы.
– И что с того? Возьмем тебя. Ты о родичах и не вспоминала ни разу и уж тем более не рвалась что-либо узнать о них. Где же пресловутая любовь, а, Теньковская?
– Видимо, заразилась твоей бесчувственностью.
– Обе хороши.
– Так Елизавета хотела, чтобы ты избавилась от меня? – Аркаша вернулась к изначальной теме.
– Не совсем так. – Заметив, что племянница отвлеченными разговорами весьма успешно понижает уровень ее бдительности и бочком-бочком медленно движется к распахнутой двери, Ольга прислонилась к дверному косяку и вытянула одну ногу, создав на пути девушки препятствие. – В своем письме она называет это «необходимым злом». Во благо тебе.
Аркаша остановилась.
– Письмо?
– То, что ты назвала «клочком бумаги», – это последнее письмо Елизаветы.
– И в нем она советует тебе выгнать меня из дома? – бесстрастно уточнила Аркаша.
– Если бы там содержалось нечто подобное, ты бы никогда и порог этой квартиры не переступила бы, соплячка, – хмыкнула Ольга. – Так бы и прозябала в Доме ребенка, пока опека бы не определила тебя в какой-нибудь захудалый приют на полное гособеспечение.
– В тебе говорит злость, – уверенно сказала Аркаша. – И, возможно, усталость. Это не твои мысли.
– А ты, блин, телепат, что ли? – Ольга досадливо поморщилась. То ли вера племянницы в тетю была нерушимой, как тысячелетняя крепостная стена, то ли соплячка выросла настолько наивной, что не видела очевидных вещей. – Раскрыть тебе истину? За двенадцать лет твоя страшненькая рожица мне жуть как осточертела. Иногда хочется, чтобы время повернулось вспять, и я бы никогда не читала этого последнего Лизкиного письма, не мчалась бы в больницу у черта на рогах, и не пыталась бы доказывать администрации, что я твоя родственница. Вот бы стереть из памяти тот день, когда я, пройдя все муки ада с оформлением документов в органе опеки, смотрела, как ко мне бежит трехлетняя тощая беззубая соплячка. Еще и улыбающаяся. Скажи на милость, какого черта ты так улыбалась незнакомой женщине? Я что, выглядела как гигантское мороженое? А, может, напомнила тебе конфету? – Не дождавшись ответа, Захарова вытянула из кармана шорт письмо сестры и, расправив лист бумаги, продолжила, обращаясь уже к ровным строчкам: – Мне же тогда всего двадцать два было. Вся жизнь впереди, Лизка. Ты же старшая сестра. Это в твои обязанности входило помогать младшенькой. А ты… Думать надо было, прежде чем спихивать мне своего детеныша. Как ты вообще посмела умереть?!
– А какой она была?
Пальцы непроизвольно сжались, скомкивая письмо в непрезентабельный комок. Этот голос. Интонации как у сестры. А этот взгляд? Прямой и отстраненный одновременно, холодный и равнодушный. Елизавета всегда смотрела как бы сквозь людей, будто само их существование было неважным и ненужным. Она видела тебя, но не замечала. «Ты – пустота», – отражалось в ледяной глубине ее почти прозрачных глаз.
А потом появился Он. «Фокусник» – так называла его Ольга. «Искрящийся» – так, смеясь, звала его Елизавета.
Смеясь? СМЕЯСЬ? Как это возможно? Да Лизка не умела смеяться! Лизка не умела улыбаться! Лизка была живым воплощением камня.