И вдруг начала улыбаться. Чаще. Искреннее. Счастливее. А потом пропала. Больше никто не говорил Ольге взглядом, что она – пустота. Никто.
А затем светло-голубые глаза исчезли навеки. Их сменили карие. Чужие и раздражающие. Но в соплячке было что-то и от Лизки. Что-то неуловимо родное и будоражащее до дрожи в коленях.
Тогда-то Ольга и решила для себя вернуть тот отстраненный холодный взгляд. Пусть он будет дефектным, пусть он будет всего лишь заменой, главное – его возрождение. Жажда вернуть то ощущение, которое господствовало в ее душе до появления в жизни сестры Фокусника, перевешивала любые доводы рассудка. День за днем, месяц за месяцем, год за годом Ольга терпеливо добивалась того, чтобы теплота исчезла в карих глазах Аркадии Теньковской, а на ее замену пришли ледяное равнодушие и, возможно, даже презрение – к ней, к окружающим, к себе. Все что угодно, лишь бы снова ощутить присутствие той «каменной Елизаветы», которая всегда была рядом, а не той счастливо смеющейся чужачки, что ожила под напором Искрящегося Фокусника и упорхнула из их идеального «ледяного замка», оставив Ольгу совсем одну.
– Взбалмошной, – прорычала Захарова, роняя комок зачитанного до дыр письма и втаптывая его в пол ногой. – Сумасбродной. Шальной. Такой была твоя глупая мамаша.
Молчание.
«Ну же, посмотри на меня так же, как смотрела она».
Напрасно. Годы напускного пренебрежения и миллионы напоминаний «я не люблю тебя», а лицо Лизкиной соплячки выражало лишь холодную настороженность. Искра чего-то живого и необузданного все еще теплела глубоко внутри ее карих глаз. Неужели от отца переняла?
Вопреки всему, Аркадия Теньковская не превратилась в камень. Как бы ни старалась Ольга, соплячка так и не стала Елизаветой.
– Терпение… – Захарова болезненно сглотнула, чувствуя, как намокают уголки глаз. Только бы не разреветься при девчонке. – Терпение мое лопнуло, Теньковская. Брысь!
Шу-шу-шурх.
Рука, сжимающая паспорт племянницы, ощутила холодок, будто кто-то невидимый подул на пальцы.
«Неужели?.. – Ольга резко подняла документ к лицу, едва не клюнув страницы носом. – Глазам не верю!»
Фотография Аркаши, имя, фамилия, отчество, дата, место рождения… все исчезло. Единственная строчка, сообщавшая об органе, выдавшем паспорт, сиротливо приютилась наверху страницы, всеми позабытая и до крайности ненужная теперь. Секунду спустя исчезла и она. В одно моргание.
Трясущимися руками Ольга кое-как перевернула страницу, проверяя информацию о регистрации. Пусто.
Таинственный символ, который Захарова столь старательно выводила маркером, тоже исчез.
– Это просто невероятно! – воскликнула Ольга, от полноты чувств едва не подскакивая на месте. – Боже, боже, боже! Этот придурок действительно был фокусником! Или даже… как его там? Волшебником! Поверить не могу, но его символ сработал. СРАБОТАЛ!
– Прекрати. – Аркаша смотрела на беснующуюся тетю широко открытыми глазами. – Ты меня пугаешь.
– Ох, соплячка. – Ольга глупо хихикнула и чмокнула корешок Аркашиного паспорта. – Если б знала, что твой папашка волшебник, то заставила бы его что-нибудь наколдовать мне. Что-нибудь шикарное. А то упер сестру в далекие дали, а меня оставил с носом. – Женщина закинула голову назад и расхохоталась. – Ну, надо же! Я ведь с самого начала не верила ее словам. А она так им восхищалась, так его превозносила. А этот символ. Я ведь полагала, что волшебная сила Фокусника – всего лишь укуренные бредни помчавшейся по наклонной сестренки. А ты смотри, она была права. Но только подумай, соплячка, это как надо было меня достать за двенадцать лет, что я даже решила принять на веру Лизкины слова в письме? Слова про уникальность этого символа и волшебство?
С остервенением кусая губы, Аркаша сделала пару шагов назад. Может, к соседке постучаться? Скорую вызвать? Тетя явно была не в адеквате, и с каждой минутой ей становилось все хуже.
Заприметив внезапную активность племянницы, Ольга криво улыбнулась.
– Отступаешь? Правильно. Теперь у тебя просто не осталось выбора.
Аркаша замерла, услышав в голосе тети угрозу.
– Что ты имеешь в виду?
– Символ, который я намалевала на твоем рыльце в паспорте, Лизка в письме называла не иначе как «Всеобъемлющее стирание».