Он отбросил ножны на пол и взял в руки большую саблю так, как его учили воины Малинке, заботившиеся о воспитании принцев. У них, конечно, не было такой прекрасной стали, но были большие железные мечи почти такие, же, как эта сабля Марлоу, которая казалась в его руках обычным стилетом.
Его детство представлялось ему теперь нереальной и волшебной страной. Как христианский рай, о котором он так много слышал. Когда-то у него были свои рабы и слуги, и он никому не подчинялся, кроме своего отца. Но это было давным-давно и в другой жизни. После стольких лет, всей ненависти и гнева, агонии и ужаса, у него остались лишь обрывки воспоминаний о Гвинейском побережье.
Побережье Гвинеи. Его теперь называли именем белого человека и он больше не вспоминал имя Кабу Малинке, как его звали в своем племени.
Он бросился на воображаемого врага, и подумал об отце, как думал о нем каждый день с тех пор, как налетчики Биджаго устроили засаду на их охотничий отряд, ворвавшись в лагерь на рассвете с мечами, копьями и мушкетами, которые белые люди подарили им именно для того, чтобы добыть рабов.
Его отец сражался, как разъяренный бык, убивая всех подряд, всех, кто нападал на него, бросаясь на захватчиков, чтобы спасти свой народ. Не было человека, который был бы сильнее и свирепее, чем его отец, даже среди этих убийц- островитян Биджаго, не было человека, который мог сравниться бы с ним. Но его отец не мог сравниться с мушкетной пулей.
«Скажи мне, Джеймс, ты умеешь драться?» - спросил его Марлоу. - «Да. Рядом с отцом в то утро он убил пятерых, а может быть и больше».
Но работорговцы не убивали ценных молодых людей пятнадцати лет. Они дождались своего шанса и ударили его сбоку по голове. А когда он очнулся, то оказался в цепях, и с тех пор эти цепи преследовали его.
Не было ни дня с тех пор, чтобы Джеймс не пожалел, что его не убили рядом с отцом.
Он поднял ножны и вложил в них саблю обратно. Оружие было слишком тяжелым, чтобы носить его на обычном ремне. Вместо этого ножны были прикреплены к ушку на плечевом ремне из желтой кожи, который Марлоу надевал через правое плечо. Слева шел еще один ремень с петлями для крепления пистолетов.
Джеймс видел его пару раз с этим оружием только в тех редких случаях, когда соседи просили его помочь выследить беглецов. Чем бы ни занимался Марлоу когда-то, командуя капером, где, возможно, он использовал эту тяжелую саблю, но с тех пор больше он ее не доставал.
Джеймс положил большую саблю на кровать рядом с другими вещами и пробежался глазами по всем вещам, чтобы убедиться, что все в порядке. Затем он прикинул, что возьмет для себя. Он не знал, куда они направляются, но куда бы они не отправились, было ясно, что им придется сражаться.
Король Джеймс испытал удовольствие от предвкушения, чувство, которое он не мог припомнить ни разу в своей взрослой жизни. Марлоу вернул ему многое из того, что забрали другие белые люди. Он, хотя и с неохотой, но должен был признать это. Марлоу вернул ему некое подобие веры в свои силы. Он вернул ему его гордость и свободу. И теперь Марлоу собирается вернуть ему еще и душу воина.
Старик был в ярости, абсолютной ярости. Джордж Уилкенсон никогда не видел ничего подобного. Через двадцать четыре часа после смерти второго сына, его любимого сына, он все еще был в ярости, словно одержимый самим сатаной.
Джейкоб Уилкенсон на мгновение прервал свою тираду, переводя дыхание. Двое мужчин находились в библиотеке в большом доме на плантации Уилкенсонов , лучшей библиотеке в колонии. Вдоль стен стояли массивные дубовые полки, на которых стояли сотни книг, купленных стариком за долгие годы, которые Джордж, единственный из всего клана Уилкенсонов, на самом деле читал.
Над книгами и по комнате доминировали портреты Уилкенсонов, тех, кто сражался с Кромвелем и его пуританами и проиграл, а некоторые даже еще более ранние. Джорджу казалось, что они с укором смотрят свысока на своих двух живых потомков, недостаточно терпеливо ожидая, чтобы те сделали что-нибудь, чтобы отомстить за величайшее зло, причиненное их семье.
Джейкоб, мысли которого, без сомнения, текли в том же направлении, стоял у массивного камина, занимавшего большую часть стены комнаты. Он взял кочергу со стойки у камина и ткнул в горящие поленья внутри кирпичного очага. Затем ярость снова захлестнула его.
— К черту его черную душу! — закричал он, повернувшись и швырнув кочергу через всю комнату. Она врезалась в стеклянную дверцу шкафа с фаянсовой посудой времен Реставрации, разбив стекло и тарелки внутри.
Джордж Уилкенсон вздрогнул от звона стекла, но его отец, казалось, ничего не замечал. Джордж и раньше видел старика в припадках, но никогда не замечал за ним ничего подобного. Он ожидал от него траурной печали или плача по поводу смерти сына, но Джейкоб не проявлял ничего подобного. Он только бушевал.