Зима была холодная, и было очень голодно. Льюэдд увёз домой золото Эрэка, прихватив с собой дюжину людей Ваккала, которые захотели доживать свои дни в Сэрмэннине. Но в Рэтэррине всё равно осталось много ртов, которые надо было кормить, а Ленгар никогда не был бережливым в запасах еды, как его отец, и ямы с зерном оказались почти пусты. Камабана это не волновало, он мало о чём думал, кроме храма. Он был вождём двух племён, но не интересовался ни одним из дел, которыми занимался его отец. Он позволил кому-то другому руководить военными отрядами, правосудие передал Хэрэггу, и с облегчением позволил Сабану беспокоиться о пополнении запасов провизии, чтобы Рэтэррин мог перезимовать. Камабан не взял жён, не заводил детей, и не накапливал богатства. Хотя он начал облачаться в кое-что из богатых одеяний, обнаруженных в хижине Ленгара. Он прицепил на пояс крупную золотую пряжку, которая была на чужеземце, когда тот пришёл в Старый Храм много лет назад. Плечи он закутывал мантией из волчьих шкур, окаймлённой лисьим мехом. Он носил с собой маленький жезл, отобранный Ленгаром у жреца одного из покорённых племён. Хенгал носил свой жезл как символ власти, и Камабана развлекало подражать своему отцу и насмехаться над памятью о нём. Потому навершием жезла Хенгала был разбивающий кости кусок грубого камня, а жезл Камабана был изящным и ценным. Его деревянная рукоять отделана костяными кольцами, выполненными в форме молнии, а его навершием был превосходно вырезанный и отлично отполированный гладкий овальный камень коричневого цвета с тёмными прожилками. Искусный мастер потратил много дней скрупулёзной работы. Он до блеска отполировал поверхность камня, а потом просверлил круглое отверстие для рукоятки. Когда работа была завершена, получилось оружие, пригодное только для церемоний, потому что небольшая головка жезла была слишком лёгкой, чтобы причинить вред чему-либо, кроме хрупких черепов. Камабан любил демонстрировать жезл как доказательство того, что камень можно так же легко обработать, как дерево.
— У нас не будет грубых валунов как в Каталло, — говорил он Хэрэггу. — Мы придадим им форму. Вырежем их, — он погладил наконечник жезла. — Отполируем их.
Сабан собрал зерно племени в одной хижине, его привезли из Друинны, и распределял его во время холодов. Воины охотились, возвращаясь с олениной, кабанами и волками. Никто не голодал, но многие старики и больные умерли. И всю эту холодную зиму Сабан убирал все тёмные камни, привезённые из Сэрмэннина. Это не было сложной задачей. Камни выкопали, повалили на траву и оттащили в небольшую долину к востоку от храма. Мужчины накопали мелового грунта изо рва и засыпали лунки, и центральная часть храма снова стала ровной и пустой. Остались только лунные камни внутри вала и три колонны за его пределами. Но потом Сабан установил Камень Земли почти в центре храма. Для этого потребовалось шестьдесят человек, тренога из дуба и семь дней. Камень, установили напротив входа в храм так, чтобы в день середины лета восходящее солнце освещало колонну по Священной Тропе. Камень Земли был высокий, намного выше, чем камни из Сэрмэннина, и при низком зимнем солнце его длинная и тёмная тень далеко тянулась по желтоватой траве.
Камабан целые дни проводил в храме, в основном размышляя, и почти не обращая внимания на людей, разбиравших Храм Теней. Чем короче становились дни, а воздух холоднее, тем чаще он стал приходить туда, а через некоторое время он принёс в храм копья, воткнул их острия в твёрдую землю, а потом пристально что-то разглядывал через вершины их рукоятей. Он использовал копья, чтобы определить необходимую высоту каменных колонн. Однако копья не удовлетворили его, и он велел Мерету вырезать для него дюжину шестов подлиннее и попросил Сабана вкопать их в землю. Шесты были длинными, но лёгкими, и работа была выполнена за один день. Камабан проводил день за днём, глядя на шесты и разглядывая рисунки у себя в голове.
В конце концов, осталось только два шеста. Один был высотой в два человеческих роста, а второй в два раза длиннее, и они стояли на одной линии с восходом Летнего Солнца — высокий позади Камня Земли, а второй ближе к входу в храм. А когда зима подходила к середине, Камабан каждый вечер ходил в храм и смотрел на тонкие шесты, казавшиеся дрожащими на ледяном ветре.
Подошла середина зимы. Обычно в это время домашний скот жалобно завывал, приносимый в жертву, чтобы утолить усталое солнце. Но Хэрэгг не желал убийств у себя в храмах, и поэтому племя танцевало и пело, не чувствуя запаха свежей крови. Некоторые ворчали, что боги будут злиться на щепетильность Хэрэгга, заявляя, что жертвоприношение необходимо, чтобы наступающий год не принёс бедствий. Но Камабан поддержал Хэрэгга. Вечером, после того как племя исполнило жалобную песнь угасающему солнцу, Камабан проповедовал, что старые времена были обречены, и что если Рэтэррин сдержит своё слово, новый храм будет гарантировать, что солнце никогда не будет угасать. Они пировали этой ночью олениной и свининой, затем разожгли огромные костры, чтобы вернуть Слаола на рассвете следующего дня.