Он и самому себе назначил тот же срок — первую годовщину Октября — в нелегком деле выпуска первой советской почтовой марки.
Еще летом запустили в производство так нравившуюся ему марку «Рука с мечом, разрубающая цепь». Номиналы ее были назначены по тарифу, проведенному еще Прошьяном, в феврале. Но кто мог знать, что так подожмет голод? Правительство принимало срочные меры к укреплению хлебной монополии, но цены на хлеб все-таки росли, и к ним приходилось подтягивать заработную плату рабочих и служащих. И все же одно лишь повышение заработка — не мера, пришлось изыскивать возможности и в чем-то уменьшить расходы трудового населения. А тут уж начни оглядываться — упрешься в почту. Срочно готовили новый тариф, снижающий почти наполовину почтовые таксы: за пересылку открытки — десять копеек, письма, если иногороднее, — двадцать пять. А на прекрасном клише Зарриньша помечены совсем другие достоинства марок, выше нового тарифа, — как их теперь людям использовать?
Перед праздником подписал специальное постановление Наркомпочтеля: «С 25-го сего октября поступают в обращение новые революционные почтовые марки стоимостью в 35 коп. и 70 коп. с рисунком «Рука с мечом, разрубающая цепь», причем цвет марок: в 35 коп. — синий и 70 коп. — коричневый. Означенные марки с указанного числа будут действительны для оплаты почтовых отправлений».
Со смешанным чувством радости и грусти смотрел на первые образцы — глянцевитые, с четким рисунком и остренькими зубцами по краям. Утешала мысль, что так некстати сошедшиеся марки и новый тариф вообще, видимо, скоро отойдут в сторону. Если уж избавлять население от денежных трат, так не лучше ли поступить куда решительнее: установить бесплатную пересылку писем?
Вот об этом и надо переговорить с Лениным — о политическом аспекте такого решения, это ведь здорово двинет вперед связь города и деревни. И конечно, надо показать новые марки Владимиру Ильичу. У республики есть уже герб, есть знак отличия — орден Красного Знамени и, что там ни говори, законная первая государственная марка!
Выходит, свое, наркомовское, обязательство он сдержал.
2
— Ну вот, Вадим Николаевич, конец вашим тревогам и недоверию. — Николаев, входя в дверь, подталкивал кого-то, приглашая с собой. — Вы только посмотрите, что за чудо!
Подбельский поднял голову, узнал рядом с высоким, длинноногим Николаевым крепко сбитого Лещинского. Поднимаясь, запротестовал:
— Какое еще недоверие? Что-то не помню.
— А насчет нижегородцев, сделают ли к празднику первые лампы на новом месте. А они не просто сделали, они новый усилитель сотворили, понимаете, новый, совершенно замечательной конструкции! — Николаев повернулся к Лещинскому и потянулся к фанерному ящику, который начальник лаборатории держал под мышкой. — Ну дайте я, Владимир Михайлович, покажу! Небось сами-то насмотрелись вволю!
Лещинский не уступил. Поставил ящик на стол, выдвинул крышку. Там что-то поблескивало, укутанное ватой.
Крепкие пальцы Лещинского освободили упаковку, и на зеленое сукно легли сразу два стеклянных баллона с остренькими верхушками, отороченные снизу никелированными цоколями.
Подбельский осторожно взялся за стеклянный баллон, приблизил лампу к глазам. Хрупкость ее рождала какую-то нежность или даже восторг перед странной гармонией металла и стекла: пластины внутри будто бы вовсе не касались колбы, парили в ней, невесомые, но вместе с цоколем, с крепко вникшим в него стеклом производили впечатление чего-то на редкость делового, стремительного, способного на деяния, в миллионы раз превосходящие размеры самой лампы. Она что-то молчаливо утверждала, но еще больше — обещала, а может, и куда-то звала, в какую-то иную цивилизацию, в царство Машины, где человеку не надо будет тяжко трудиться, где дни его превратятся в праздники…
— Бонч-Бруевич назвал ее «ПР-один», — тихо и торжественно сказал Лещинский, — «пустотное реле первое». В отличие от наших прежних, тверских, лампа уже не газовая, а чисто электронная, внутри у нее пустота, вакуум.
— Вакуум… пустота, — задумчиво повторил Подбельский, все еще вглядываясь в мерцающее нутро стеклянной колбы. — Молодцы, ай молодцы!..