— Наверно, намучились с откачкой газов? — деловито осведомился Николаев.
— Было, — усмехнулся Лещинский. — Но теперь нам жаловаться не положено: не кустарная мастерская, а завод! Да и изобретатель наш помог — два вывода у лампы, так легче вести откачку.
— А где же он сам, Бонч-Бруевич? — запоздало встрепенулся Подбельский. — Что ж не заходит? Главный виновник торжества!
— Не приехал, сидит в Нижнем. Передай, говорит, поклон наркому и спроси, исполнено ли наше с ним пари, а я, говорит, лучше полезным делом займусь, чем трястись в поезде да по Москве разгуливать…
— Передайте обязательно, что пари состоялось и он выиграл! Или нет: что все выиграли, а он замечательно сдержал слово. Истинное инженерное благородство… Теперь я прошу докладывать мне, как лампа станет работать на станциях радиотелеграфа, заменит ли французскую. Лабораторию в Нижнем надо оформлять серьезным правительственным документом, и данные нам такие будут очень нужны. Без них я к Ленину не пойду. Понятно?
— Еще бы! — Лещинский стал укладывать лампы обратно в ящик. — Уж кой-какие цифры есть, но надо больше. Через месяц пришлем полный отчет. Но вообще-то вы не сомневайтесь, Вадим Николаевич. Такой штуки, — он решительно постучал по фанерной крышке, — нет сейчас нигде в мире. Как старый радист вам говорю.
— Графики, цифры! — сказал Николаев. — Небось, как мне заявки пишете, на них не скупитесь…
— А всего ли хватает? — спросил Подбельский.
— Да в смысле оборудования, материалов не жалуюсь. Сейчас главное — развернуть производство. Люди вот приходят, с ними в первую голову теперь заботы… Ну, разве что… — Лещинский неопределенно покрутил пятерней в воздухе и умолк.
— Что, что, говорите?
— Нижегородская ЧК что-то к ним придирается, — вздохнул с пониманием Николаев. — Подозрительным кажется: приехали невесть откуда, заняты чем-то вроде военным и на поверку — все бывшие офицеры… Лещинский, Бонч-Бруевич, Остряков — поручики бывшие. А кем же им быть? Раньше-то радио считалось монополией военного ведомства! Да и война всех студентов-политехников на фронт потянула…
— Это правда? — спросил Подбельский хмурясь.
Лещинский молча кивнул. Взял со стола, ящик, держал на весу.
— Придется вам съездить в Нижний, Аким Максимович, — сказал Подбельский Николаеву. — Растолкуйте. А не поможет, будем решать здесь, в Москве. — Помолчав, переменил тему: — Ну, а в праздник вы где будете, Владимир Михайлович? В столице затевается что-то необычное — манифестация, митинги. Видели, уже улицы украшают.
— Спасибо за приглашение! — Лещинский сунул ящик с лампами под мышку, видно, ища момент, когда можно будет уйти из кабинета. — Еще кой-какие дела в комиссариате решу — и домой, с вашего позволения. Начальник я, сами назначили, негоже от своих отрываться, да еще в такой день. И поздравление ваше вот с этим, — он хлопнул ладонью по желтому боку ящика, — хочется в срок привезти.
— Что ж, и правда, поезжайте. А привет передайте большой-большой, скажите, у Нижегородской лаборатории громадное будущее. Когда-нибудь, когда приемники радиоволн придут в каждый дом, люди с благодарностью будут вас вспоминать. Так и скажите от имени тех, будущих!
3
Халепский, тот самый бравый член Ревцекапотеля, которого Подбельский впервые увидел в апреле на памятной встрече в гостинице «Марсель» и в котором с первых же его слов почувствовал верного соратника, всегда отличался по-гусарски лихим, как-то даже не идущим почтовому служащему видом, а с тех пор как был назначен в октябре чрезвычайным комиссаром всех фронтов с обязанностью руководить политической и деловой работой во всех штабных и прифронтовых учреждениях связи, приобрел уже вполне воинский вид: носил зеленую фуражку с круто заломленной тульей и красной звездочкой в околыше, офицерскую рубаху с ремнем и наплечиями и в особо серьезных, по его разумению, случаях прицеплял к ремню шашку в потертых, похоже, одетых в старый бархат ножнах. Суконная рубаха была ему велика, он перешил пуговицу на широком вороте так, чтобы воротник облегал шею; велик был и ремень, он затягивал его на самую последнюю дырку; и только фуражка была по голове, под ней по-детски топырились уши, но светлые, немного прищуренные глаза смотрели на мир со зрелой решительностью и интересом.
Последние две недели Иннокентий почти каждый день появлялся в кабинете наркома — с папками или устным докладом, ездил в Наркомат по военным делам и, возвратившись, усаживался за стол и сводил в длинные столбцы число мобилизованных в армию телеграфистов, расход выделенной Наркомпочтелем из своих скудных фондов линейной проволоки и телефонных аппаратов, а потом, покачивая в сомнениях головой, снова шел в кабинет наркома. Он хорошо понимал, отчего Подбельский в ущерб другим делам пытается разобраться в военных тратах почтового ведомства: с каждым днем доля участия Наркомпочтеля в гражданской войне становилась все ощутимее. Понимал и то, что на наркома жмут в СНК, требуя поддерживать хоть в каком-то сносном состоянии телеграфные и телефонные линии. Но как восполнить убыль аппаратуры и материалов, если они не производятся, представить себе не мог, и думал лишь о том, где еще может со своей молодой энергией подтолкнуть, мобилизовать, реквизировать, хотя втайне от всех начал уже сомневаться в могуществе и всесилии своего «чрезвычайного» титула: с ним меньше всего считались там, где он, казалось бы, должен был находить наибольшее понимание, — в Наркомвоене.