Необычное поведение Евы привлекло меня, но обычно такое быстро надоедает, и когда надоест, наступит откат. Ведь наступит же?
— Ладно. Подожду, когда ты дозреешь и перестанешь отрицать всё, — посмеивается Захар. – А контакты можешь дать ей, в конце концов мне хочется посмотреть, что же там за женщина такая. Рад буду, если смогу помочь ей.
— Спасибо.
Я наливаю кофе и напряженно думаю.
Сегодня Ева ещё не выйдет на работу, а мне хотелось бы поговорить с ней. Может, позвонить? И что я ей скажу? Предлагать помощь, когда о ней не просят слишком глупо – пошлёт ещё куда подальше. А может, Миле позвонить? Поинтересоваться хотя бы как у них прошла ночь? С таким мужиком неясно, что еще может вычудить. Не навредит ли им? В этой ситуации больше всего жаль ребенка. Почему эти гребаные родители, старающиеся выпятить свои нужды вперед, даже не задумываются о детях? Их нужно стирать с лица земли или лишать детородных органов, чтобы не думали даже плодиться в будущем. Покачиваю головой и дышу поглубже, чтобы успокоиться. Кажется, отчасти мы с Евой попали в похожую ситуацию, а с другой стороны… Я ведь мог все придумать. Вдруг муж не изменял ей, у них прекрасные отношения, но он сейчас действительно занят и не может помочь? А вещи из дома вывез арендодатель или вредная свекровь? Такой вариант я даже не рассматривал, а сейчас меня царапает эта мысль. Ведь такое действительно имеет место быть.
Глава 11
Рано утром я ощущаю подъем в своем сердце. Видимо, ночь на матрасе дала свой результат, и подстегнула меня к действиям.
Приготовить завтрак не могу – Вова вывез встроенную плиту, холодильник, остался только чайник. Завариваю чай себе и дочке, достаю печенье. Мы обе – малоежки, так что пока что это все не проблема, но на перспективу, конечно, надо или вернуть, или купить технику…
Раздражение и ненависть к Вове застит глаза.
Патлатый черт!
Если прежде я даже подумать не могла, что в нем находится столько говна, то теперь удивляюсь, где были мои глаза?!
— Заберу тебя после уроков, без меня не уходи домой, — даю напутствие дочке.
— Ну мам! Я уже взрослая!
— Не мамкай.
Целую на прощанье и смотрю, как она идет в школу.
Нет, никогда не понять мне мужа – как можно оставить без ничего это маленькое создание, свою собственную дочь? Руководствуясь только жаждой денег, может быть, какой-то мести…
На автобусе еду в типографию, в офис к мужу. Так дело не пойдет, нужно что-то решать.
— А-а-а, ну что, собрала вещи? Дом свободен?
Я смотрю на бывшего мужа сверху вниз и мне хочется броситься на него, оставив длинные царапины от ногтей на его лице. Откинувшись в кресле, глядит на меня, а в глазах светится самодовольство и наглость.
— Дом я тебе не отдам.
— Конечно, отдашь. Он оформлен на меня. Дохода у тебя нет.
— Он куплен в браке. По моей инициативе.
— Чушь. Я консультировался вчера с юристом, земля - моя, и точка. Можешь посмотреть.
Он протягивает мне бумаги в папке, но я даже не могу шелохнуться, сдвинуться с места – кажется, еще движение, и я брошусь, растерзаю его наглую морду.
— Но! — вдруг он делает движение, будто только что пришла гениальная в своей простоте идея. — Могу уступить тебе его за пятнадцать миллионов.
— Ты с дуба рухнул, Собакин? Он столько не стоит.
— Сейчас стоит, стоит, — хмыкает он. — Ну так что – пятнадцать лимонов, и дом – твой.
— Ах, так, — от ярости мои ноздри раздуваются.
Как же так происходит? Как из симпатичного, нормального мужчины он стал таким… чудовищем? Когда это произошло? Почему это случилось? Или это уже было, сидело в нем, но я по наивности своей и молодости этого не замечала?
— Ты нам даже холодильник не оставил, собака такая! Мне утром не на чем было варить кашу дочери! — слезы кипят внутри, но перед собой я вижу только лицо дельца – ему все равно на мои слова.
— Я же тебя предупреждал. Снимай жилье. Съезжай. Мне деньги срочно нужны. А раз мы разошлись – значит, и дом больше не нужен.
— А знаешь, что, — я складываю руки на груди с видом победительницы. — Если ты не отстанешь от нас и не оставишь мне дом… Или! Не поделишь деньги от продажи пополам, то… Я пойду к твоему брату и расскажу, с кем спит его любимая Александра!
Глаза его на мгновение расширяются, в них мелькает проблеск тревоги. Но он тут же принимает равнодушный вид.