— Что там по поводу разбитого носа Вовы из третьего? — мрачно вопрошает он, не мигая смотря на Елену Владимировну.
— Я… я сама с ними поговорю. Это не допустимо – драки в гимназии. Сергей Андреевич, можете не волноваться!
Сергей Андреевич, значит… мысленно произношу это имя медленнее, катаю на кончике языка.
Она поворачивается к ребятам, замершим на диване.
Теперь, узнав, что мальчишка – не хулиган, а, наоборот, заступник, он кажется мне совсем другим. Милым, хорошим, симпатичным мальчиком. Хочется подойти к нему и поправить выбившуюся из брюк рубашку, подтянуть галстук, причесать.
— И вам говорю: чтобы ни одной драки! Ясно? Толкаться, кусаться, обзываться – запрещено! Вы же – гимназисты! Ученики! А не звери!
— Скажите Вовке, чтобы не называл меня коровой Милкой, — вдруг подает голос дочь.
— В первую очередь ему это передам, — веско произносит Железная леди.
Она поворачивается к нам.
— Отправляйте детей на уроки. Учебный процесс продолжается.
— Ну уж нет. Мы с Пашей пойдем в пиццерию. Надо подлечить его раны, — сурово смотрит дровосек на директрису, и она съёживается под его взглядом.
Мила подбегает ко мне:
— Ура! Мы тоже – в пиццерию!
Я закатываю глаза. Черт, понятия не имею, как быть, в кафе – не могу. Домой – не могу. Куда мне идти с ребенком-то?
— А вы – на урок! — сдвигает брови грозно директор.
Вижу, как в глазах у этого Сергея Андреевича мелькает смешинка. Думаю, он верно считал посыл: ему можно уйти с уроков, а мне – нет.
Я торопливо вмешиваюсь в разговор:
— Мы завтра придем, я классному руководителю все объясню, — подхватываю Милу под руку и спешу покинуть кабинет.
И только в коридоре, между эхом каблуков и глубокого от спешки дыхания Милы слышу серьезное в спину:
— А извиниться… извиниться вы не хотите?
Я резко оборачиваюсь, закручивая полы тренча вокруг себя.
Дровосек идет вальяжно, но передвигается невероятно быстро – конечно, один его шаг равен трем моим. Мальчишка, радостно подпрыгивая, предвкушая прогул школы и вкусную пиццу, следует за ним. Даю руку на отсечение, что и драка, и разговор в кабинете директора им забыты в одну секунду!
Сажусь перед ним на корточки, чтобы быть на уровне глаз мальчишки.
— Павлик, ты – настоящий герой, рыцарь. Большое спасибо, что не дал Милу в обиду. Это настоящий, мужской поступок.
Он улыбается.
Не могу удержаться, протягиваю руку, заправив воротничок. Он выглядит таким милым воробышком, хорошеньким пупсиком, но видно, что в глубине его глаз, так похожих на отцовы, кроется настороженность.
— Можно? — тихо спрашиваю.
Не должна быть такая настороженность у таких хорошеньких воробьят!
Он кивает, и я притягиваю его к себе, легонько обнимая. Сначала его плечи напрягаются, но после – расслабляются, ему приятна моя ласка и внимание.
— Кхм. Кхм, — слышу громовое сверху.
Тут же вскакиваю. Сергей… Андреевич выжидающе смотрит на меня. что, и перед ним извиниться? Ну вот еще! Перед кобелями, которые не носят кольца, да еще и снисходительно относятся к женщинам, - ни-за-что!
Встаю, фыркаю, хватаю дочь за руку и почти лечу по коридору.
— Так и думал, — припечатывает он мне в спину. — Дикая феминистка.
Не придумав ничего лучше, я показываю ему композицию из трех пальцев, которую в школе, если честно, демонстрировать нельзя, но не могу удержаться от этой шалости.
— Мам, — Мила едва за мной поспевает. — Мы домой? А папа дома?
Зажмуриваю глаза. Прикрытая боль снова разгорается внутри. Вова, Александра, мое постельное белье и моя спальная…
Тысячи мыслей одновременно взвиваются в мозгу. Да я там теперь даже находиться не смогу, не говоря уже о том, чтобы продолжать жить! Но… куда мне с ребенком идти? Тут до школы недалеко, в доме я сама ремонт делала... Но содержать одной дом…
— Дочь, — вытаскиваю из кармана платочек, готовясь вытирать слезы. — Тут такое дело. Папа жить с нами не будет.
Но Мила реагирует спокойно.
— Раз папа жить с нами не будет, давай с нами будет жить щеночек?
— И щеночек не будет.
— А котенок?
— И котенок – нет.
Она надувает губы.
— А Паша?
Моргаю несколько раз.
— Какой еще Паша?
— Ну рыцарь, — посмеивается она.
Закатываю глаза.
— Паша тоже не будет. У него свой дом есть.