Ночь шла своим чередом, под табачный дым, выпивку и плач по Косову, а гайдуков все не было. Я подумал, что они испугались. Ведь и правда, иногда такое бывает: самые страшные преступники, убийцы, насильники, короли и поэты отступают передо мной. Те, кто не гнушались никакого зла, не решаются встретиться лицом к лицу с самим злом. Я часто сам себя спрашивал: отчего это так? Понятно, что они ошибаются уже из-за того, что считают, что я это сплошное зло и что ничего другого во мне нет. Но они, глупцы, не понимают, если бы я был сущим злом, то я был бы Богом. Потому что Бог это Бог для того, чтобы быть самим добром, а это то же самое, как и быть самим злом. Бог это Бог потому, что он только одно и потому, что нет ничего другого. Все мы, остальные, от ангелов, людей и до меня, смешаны из добра и зла. А в ком чего больше, это уже другое дело. Так вот, они, те самые худшие из рода человеческого, — они боятся одного. Независимо от того, добро это или зло. И они не могут предстать ни перед Богом, ни передо мной.
Они боятся меня и еще по одной причине. И тут они правы. Они знают, что я хуже их. А такие, как они, боятся только тех, кто хуже их, разъяренные трепещут только перед более разъяренными, жестокие — только перед более жестокими, грешные — только перед еще более грешными.
— А есть ли смысл ждать дальше? — спросил я Новака.
— Нельзя ждать пунктуальности от людей, не соблюдающих закон, — ответил он мне мудро.
— Хорошо, — сказал я, — подождем, а пока выпьем еще по одной кружке пива.
Мы спросили еще пива, и, так как Новак очень внимательно слушал гуслара, я даже не стал пытаться продолжить разговор с ним, а принялся оглядываться по сторонам, не попадется ли здесь какая интересная душа.
Никого.
Я решил, что с меня хватит и сказал Новаку, что надо уходить, ждать здесь больше нечего. Новак с недовольным видом поднялся, ему, видно, хотелось слушать гуслара и дальше, и мы направились к выходу. Я сказал ему:
— Обязательно установлю этот инструмент, гусле, в аду, потому что если и найдется кто-то, кто любит огонь, то этого звука он точно не вынесет. — Новак посмотрел на меня угрожающе, но ничего не сказал. К моему удивлению.
Но в дверях, как с неба свалившись, возникли два низкорослых человека, один кривоногий и усатый, другой лысый и усатый.
— Это ты — чегт? — обратился ко мне лысый. Он плохо выговаривал «р», и получалось на французский манер.
— Да, — ответил я и добавил, только ради того, чтобы так же, как и он, произнести «р», — я — чегт.
— Тогда тебе иметь дело с нами, — сказал второй, кривоногий, но как обстоят дела с «р» у него, мне определить не удалось, он его ни разу не произнес.
— Это гайдуки?! — спросил я Новака, а он, мрачно глянув на меня, махнул рукой в сторону стола, и все мы сели.
Это мое число. Говорят.
Итак, мы четверо уселись за стол, и я первым проговорил:
— Послушаем рассказ.
— Спегва ггоши!
— Деньги давай.
Странно, казалось, они сказали совершенно разные вещи. Я выложил на стол кошелек.
— А теперь рассказ.
— Хогошо, газ хочешь… Дело было так…
Мы все придвинулись к столу и приблизили головы к рассказчику.
— Австгийцы послали сбогщика налогов в наши кгая, с ним было два солдата.
— Мне сообщили, что их было четверо, — поправил его я.
— Два, пять, какая газница. Мы знали, что и он, и его охгана любят выпить, и устгоили на них засаду гано утгом, на догоге, где они должны ехать. Они всегда едут одной и той же догогой, эти сбогщики.
— Потому что это единственный путь, — вставил замечание второй гайдук, и опять без единого «р».
— Мы гассчитывали, что они будут с похмелья. А туман был, пгямо как сегодня… Не пойдут же они чегез поле… утго пгошло, а их все нет. Ждем. Вгемя за полдень, никого. Ну, мы двинулись к когчме. Глядим, лошадей нет. Значит, утгом они куда-то поехали.
— Мы удивились, — сказал второй, и опять без «р» или «г».
— Меня не интересует, удивились вы или нет, мне-то что, — я попытался немного ускорить рассказ.
— Хогошо. Я ему говогю, они заблудились, с похмелья, в тумане. Будем их газыскивать?
— Будем разыскивать. — (Ага, значит все-таки «р»).
— И мы отпгавились по догоге. Глядим налево, глядим напгаво. Идем и идем. А потом туман гассеялся. Засияла звезда…