— Нет.
Родаков ушел.
„Вот ведь, не думая сказал, а сказал до обидного правду, — подумал Заметов, возвращаясь из передней; — действительно, есть в нас нечто специально военное и в ком этого нет, тот не наш. И во мне, значит, есть это; иначе не служил бы я уже 12-й год. А если есть это особенное, то и рознь есть и теперь она во вражду обратилась. Да, есть военные и невоенные!“ и Заметов покачал головою.
Странно, что ни о чем этом он раньше и не думал. Ходил на учение, на караулы, на парады, говорил „слушаю“ и „распекал“, веселился, занимался и считал за „честь“ служить в своем полку. Когда объявилась война, он ни минуты не колебался идти, если позовут. Когда выяснилась возможность идти за заставы и, быть может, расстреливать рабочих и народ, он совершенно не задумывался над этим; когда стали повторяться случаи нападения на офицеров, он даже не обсуждал их.
А теперь, после пережитого им глупого страха, все эти вопросы вдруг встали перед ним и не дают ему покоя.
Ему вдруг вспомнилось милое, задорное личико одной барышни, которая настойчиво спрашивала его:
— Стреляли бы вы, если-бы вам приказали?
Он отделался тогда шуткою, ответив смеясь:
— Я командир и сам не стреляю....
Что-бы теперь он ответил этой барышне?...
Он нервно прошелся по комнате и сел к пианино.
Надвинулись сумерки и густыми тенями затянули углы.
Заметов стал перебирать клавиши, а в голове его проносился ряд беспокойных вопросов.
— Дома? — услышал он в передней знакомый голос.
— Дома! — радостно отозвался Заметов, опустил крышку пианино, осветил комнату и пошел навстречу входящему гостю.
V.
Это был полный мужчина со светлой окладистой бородой и вытаращенными глазами.
— Саша! ну, здравствуй! — сказал он сиповатым голосом, целуясь с Заметовым, — жена тебя целует и зовет навестить ее.
— Когда приехали?
— Третьего дня, — ответил гость, бросая на стол шарф и шляпу, — если-бы ты знал, что за гадость!
Он махнул рукою и тяжело опустился в кресло.
— Ну, рассказывай! я сейчас чаем скомандую. — Заметов распорядился и вернулся в комнату.
Гость медленно раскуривал сигару.
— Ну, говори!
Гость выпустил струю дыма.
— Две недели прожили и все время дрожмя дрожали. Вот и весь рассказ! приехали и сейчас нам соседи стали передавать, что было. Приходят это их делегаты и говорят: „так и так, на такое-то число к вам будем!“ — и являются! амбары открывают, ригу, и все к себе; а помещик сидит и дрожит. Такого не трогают. Хрюмин, — помнишь его? — вздумал защищаться и выстрелил. Его убили, а усадьбу, сожгли. Прямая пугачевщина!
— И ты видел? у тебя были?
— Нет. Это до нашего приезда было. Сначала общая паника, а потом одумались: войска позвали. Ну и все, как надо. Передрали их всех за милую душу; что осталось — отняли; кого надо — в острог упекли и смирили. Мы приехали, так у нас казаки стояли. — он два раза пыхнул сигарою и плотнее сел в кресло.
— При вас, значит, уже тихо было?
— Тихо-то тихо, да от этой тихости мороз по коже. Прежде они к тебе и за советом, и за помощью, и в крестные зовут. Чувствуешь, что среди своих. А теперь.! Встретится — отвернется. Промеж себя сходки. В лесу, на реке, по дороге только и слышишь: „вставай, поднимайся“ или: „отречемся“! Ей Богу, мальчишки орут! Прежде мы и к соседям, и пикничек, на реку или в лес, а теперь едешь и казаки с тобою. Вот тебе и деревня, и лоно природы!
— А сестра что?
Гость был женат на сестре Заметова.
— Просидела безвыходно. Две недели пробыли, пока я деньгами не обернулся и — сюда! решил продать землю. Ну ее! да, брат, революция!....
— Кто-же укрощение чинил. Казаки?
— Нет. Там у нас какая-то пехота стоит; так роту пригнали.
— И стреляли?
— Понятно, не без этого. Что говорить, всего было! да, брат, революция! — повторил он вздохнув, — жить страшно! бомбы, „руки вверх!“ экспроприации эти. Просто невероятно. Идешь ты, тебя за твои эполеты — бац по затылку! — Заметов вздрогнул. — Иду я, меня в ухо: „руки вверх!“ и — по карманам. Это что-же? разве это жизнь? теперь мужик, рабочий, студент... браунинг у всякого. Это что-же?..
На его полном лице отразился животный страх. Он понизил голос, вытаращил еще больше глаза и, опираясь на локотники кресла, нагнулся всем корпусом к Заметову.
Его страх передался и Заметову.