— Я тебе говорю, жить скоро нельзя будет. Я читал, во время революции в Париже жены рабочих пошли во дворец к королю и кричали: „хлеба“! а потом и началось. У нас пишут, 40 тысяч безработных! а? это что же? — заговорил зять, обводя таращенными глазами всех присутствующих.
Кроме Заметова в гостиной было еще двое военных, один статский и дама.
И когда все перешли в столовую, залитую светом, который дробился и играл на хрустале стаканов и рюмок, и приступили к обеду, в перерывы между едою все говорили о том же: о враждебном к ним настроении, о рабочих, о падении курса, бессилии власти и зловещих предупреждениях.
Как в былое время, больше для пищеварения, любили говорить про удивительные случаи в жизни, привидения, сны и проч., так теперь, пугая друг друга, они передавали эпизоды, характеризующие переживаемые дни.
Военный рассказал, как за заставой избили его солдата: другой гость сообщил, как его тетке крестьяне предложили собрать пожитки и уехать из усадьбы „похорошему“.
— И что ваша тетушка?
— Уехала! — и все деланно засмеялись.
— Уедешь! — вздохнув сказал хозяин, — и о пожитках забудешь!
И какая-то тяжесть словно повисла в воздухе, давила всех, и в залитой светом столовой становилось тоскливой жутко.
Заметов слушал и ему казалось, что революция — бешенная, беспощадная — уже охватила Россию, что по улицам города скоро нельзя будет пройти без кровавого столкновения.
Когда он возвращался домой, улицы казались ему зловещими в своем мрачном ненастье.
Дома он нашел письмо от Ступиных с приглашением на вечер.
У них было всегда весело, но Заметов подумал, что там всегда бывают студенты и раздраженно отбросил письмо.
Нет, в такие времена лучше сидеть дома...
VII.
После учения в роте Заметов по обыкновению зашел в собрание и застал всех офицеров в необыкновенном возбуждении.
Все столпились у длинного стола, стоящего посредине столовой, и возбужденно говорили, стараясь перекричать друг друга.
Буфетчик с деланным равнодушием перестанавливал бутылки и графины; прислуживающие солдаты имели деланно неподвижный вид.
Заметова охватила тревога и возбуждение.
— Что случилось? — спросил он у стоящего с края офицера.
— Подпоручика Холоднева избили на улице, — ответил тот, закуривая папиросу.
Заметов почувствовал, как ледяной холод прошел по его спине.
— Когда?
— Вчера вечером. Ночью привезли. Сообщил адъютант.
„Вот оно. Надвинулось“... растерянно подумал Заметов, а кругом все шумели.
— Судить и изгнать!
— Надо спросить... если он защищался.
— Все равно!
— Позвать в собрание!
— Он болен.
— Какже это произошло? — произнес вслух Заметов, ни к кому не обращаясь.
— Я был у него и знаю, — прерывающим голосом ответил подпоручик Миних, — мы с ним, ведь, товарищи! он первым был у нас!..
— А что знаете? — грубо перебил его подполковник.
Шум смолк и все обернулись к взволнованному Миниху, а тот говорил, обращаясь к Заметову:
— Я был у него. Видите-ли, он шел домой. Вдруг крик, толпа, и на него бежит человек: весь в крови бежит и падает. Холоднев к нему, а толпа вся кругом него. И все кричат... Оказалось, казацкий офицер того человека шашкой ударил по плечу! Холоднев городового за извощиком послал, а ему стал плечо перевязывать. Вдруг кто-то крикнул: „бить его!“ Знаете, как в толпе, у Толстого...
— Ну! — нетерпеливо крикнул кто-то.
Миних вспыхнул.
— Ну кто то толкнул его. Холоднев и не помнит даже. Кто то ударил, он встал — его сбили с ног. Он не знает, кто отбил его, как доставили домой. Ужас! лицо рассечено, глаз затек...
— При нем была шашка...
— И револьвер!..
У Миниха на глазах заблестели слезы.
— Это со всяким может быть!
— С другими же не было, — сказал с усмешкой князь.
— Он должен был рубить, стрелять — авторитетно произнес Родаков, — хоть двух каналий прикончить.
— Он хотел уходить в отставку, — не слушая никого говорил Миних Заметову, — и вдруг. Если его исключат, я то же выйду! — окончил он возбужденно, — это не по товарищески!
Все уже отвернулись от Миниха, и шум возобновился.
— А что он?—тихо спросил Заметов.
— Лежит. Он словно еще не опамятовался.
Заметов молча повернулся и поспешно пошел из собрания.
„Это со всяким может быть,“ повторял он сам себе, быстро идя по улице.
Холоднев жил в последнем флигеле в четвертом этаже.
Заметов вошел в подъезд и стал быстро подыматься по лестнице, когда сверху, громыхая сапогами, на него почти налетел денщик. Глаза его были вытаращены, рот разинут и лицо выражало ужас.