— Ты чего? — окликнул его Заметов.
Он остановился с разбега.
— Так что подпоручик застрелились...
— Холоднев?
— Так точно.
— Ты его денщик?
— Так точно.
— Беги в собрание за доктором! — сказал Заметов и побежал по лестнице, а денщик ураганом понесся вниз.
Заметов вбежал на площадку четвертого этажа, увидел раскрытую настежь дверь и вошел в квартиру Холоднева.
В первой комнате стояли письменный стол, несколько стульев и две этажерки с книгами да старый, просиженный диван.
Заметов прошел в следующую комнату и здесь, на полу, увидел застрелившегося подпоручика.
Он лежал навзничь, с подогнутой ногой, вероятно, упав со стула, который стоял перед простым сосновым столиком с зеркалом и бритвенным прибором.
Белая рубашка была вся напитана кровью; в откинутой руке был плотно зажат револьвер.
Заметов нагнулся к телу, потом опустился на колена. Лицо Холоднева с закрытым опухшим глазом, с рассеченной щекою показалось ему страшным. Особенно страшно смотрел на него другой, широко раскрытый глаз.
„Вот и решил вопрос“, мелькнуло в уме Заметова. Он встал и огляделся.
Да, он не был военным!
Узкая железная койка и опять этажерка с книгами.
Заметову стало невыносимо тяжко и больно.
Жребий выпал тому, кто из них из всех был всего менее повинен перед теми, другими, даже мыслью.
Заметов тихо вышел из квартиры, притворил дверь и медленно стал спускаться с лестницы.
Навстречу ему с громким говором поднимались доктор и несколько офицеров.
— Вы от него? — спросил доктор.
Заметов молча кивнул.
— Умер?
Заметов опять кивнул и пошел дальше.
При выходе из подъезда с ним столкнулся Миних. Он был, как иступленный.
— Умер? застрелился?—заговорил он. — Довольно! Завтра в отставку! Все звери, кругом звери! кто смел его упрекнуть? и вот... — он всхлипнул и бросился в подъезд.
Заметов пришел домой и, сбросив пальто, повалился на оттоман.
VIII.
Утром он оделся и собрался по обыкновению идти в роту.
Он спустился с лестницы, но подходя к двери, вдруг увидел через стекла проходящих мимо подъезда рабочих. Внезапный страх охватил его и он приостановился.
Подождав немного, он сказал швейцару:
— Посмотри на улицу, идет этот... народ?
Швейцар выскочил из подъезда и тотчас вернулся:
— Идут!
Заметов отошел от двери и медленно вернулся домой.
В этот день он не был ни в роте, ни в собрании.
К нему зашел Родаков.
— Идем на панихиду!
— Нет! — вздрогнув ответил Заметов и ему вдруг представилось распростертое тело Холоднева, обезображенное лицо и остеклянившийся взгляд широко раскрытого глаза. — Мне нездоровится!
— Ты, действительно, неавантажен. Ну, сиди! а знаешь, Миних в отставку подал.
— Да, — равнодушно ответил Заметов.
— Теперь, говорит, не служба! а? и то же из моей роты!...
Родаков ушел. Заметов сел к столу, разложил марки и стал внимательно разглядывать их одну за другой.
И, мало по малу, мысли его расплывались и он всей душею погрузился в это кажущееся дело.
— Пожалуйте, ваше высокоблагородие, кушать подано! — сказал денщик.
Заметов вздрогнул.
— А? что?
— Так что кушать подано.
Заметов пообедал и снова стал разбирать марки, с удовольствием думая, что потом их надо будет аккуратно отмачивать, а потом наклеивать в альбом и надписывать.
IX.
Когда он проснулся на другой день и подумал о службе, ему показалось страшной даже мысль выйти на улицу.
Он подошел к столу, написал рапорт о болезни и послал с ним денщика, — после чего снова занялся марками.
День потянулся медленно и смутно, словно сон.
Родаков с панихиды зашел к нему и даже отшатнулся, увидя бледное осунувшееся лицо Заметова и воспаленные веки.
— Да ты форменно болен! — воскликнул он.
— Тсс! — подняв руку остановил его Заметов и, нагнувшись к нему, прошептал:
— Я их всех надул! они, видишь-ли, ждут моего выхода, а я и не выйду... понял?...
Родакова словно шатнуло в сторону...
— Заметов-то наш того! — говорил он в тот же вечер в собрании, выразительно стукая себя пальцем по лбу.