Камиль содрогнулась, потому что ей, как и Мартелю, очень возможно, пришла в голову ужасная мысль. Она снова посмотрела на фото Луазо. А если в глубокой черноте его глаз таится ужасная тайна?
Она отогнала от себя эту мысль. Даниэль был полицейским. Лейтенантом судебной полиции. Он давал присягу. У ее кошмара наверняка имелось простое объяснение. Объяснение, способное доказать, что Даниэль был хорошим, честным полицейским.
Нет, ей не могло достаться сердце подонка. Типа, который…
Камиль положила руку на сердце, глубоко вздохнула. И вдруг стала задыхаться. Она опустила стекла до отказа, включила на максимум кондиционер, попыталась успокоиться. Вопросы, неуверенность пожирали ее, лишали сил. А теперь вот еще попала в переплет — по собственной неосторожности.
Она взяла карточку Микаэля Флореса. Что же это за фотограф, явившийся в заштатный комиссариат? И с чего бы вдруг эти расспросы о Даниэле?
Она прочитала адрес.
Неподалеку от Фонтенбло, но в соседнем департаменте Эссон.
Удачно, как раз по дороге к родителям.
21
9 часов 30 минут.
Они вчетвером собрались за небольшим прямоугольным столом в их общем зале на последнем этаже дома 36 по набережной Орфевр.
Жак Левалуа — самый молодой из команды. Был рекомендован несколько лет тому назад своим дядей, но оказался хорошим парнем, скромным, расторопным, дельным и с возрастом становился еще лучше. Паскаль Робийяр — умник, редко отходивший далеко от своего компьютера, кроме чрезвычайных случаев или разминки в спортзале, где накачивал мышцы. Франк Шарко — старая гвардия, и, наконец, Николя Белланже — их начальник.
Команда, в которой не хватало Люси, чей стол пустовал недалеко от входа в просторное помещение, украшенное постерами (скорее на мужской вкус), планами Парижа и личными фотографиями, прикрепленными к перегородкам возле каждого рабочего места.
Все с утра пораньше прослушали копию послания с цифрового диктофона. Непревзойденное средство, чтобы разбудить полицейского. Николя Белланже выглядел не лучше, чем вчера. Он стоял рядом с белой доской, где уже кое-что набросал черным фломастером. Через большое окно на небе не видно ни единого облачка. Сегодня опять обещали рекордные температуры. Мозги рисковали свариться под крышей, а организмы приготовились страдать.
Перед шефом рядом со стопкой бумаги были разложены двенадцать фото — двенадцать испуганных лиц.
Двенадцать пропавших девушек. Возможно, пропавших.
Ниже располагались фото тех же двенадцати жертв, но со спины — нагих, обритых, с загадочными татуировками на затылке.
Все сыщики держали в руке стаканчики с кофе, кроме Робийяра, большого любителя холодного, насыщенного протеинами молока, которое он приносил с собой в термосе.
— Так… — сказал Белланже. — Действуем в два приема: сначала составим список того, чем мы пока располагаем, и определим, куда надо двигаться. Сегодня утром я зашел в лабораторию к экспертам. Они хорошо на нас поработали. Новостей много, но то, что я собираюсь сообщить, вам вряд ли понравится. Боюсь, конец августа у нас может выдаться паршивым.
— У нас уже слюнки потекли, — сыронизировал Робийяр.
Молодой лейтенант Левалуа издал нервный смешок и принялся крутить ручку в пальцах. Он был полной противоположностью Робийяра, как физически, так и психологически. Полулегкий вес, совсем не спортивный, но всегда «в поле», то есть на месте преступления, — допрашивал, координировал, вел, что называется, ближнее расследование.
Николя Белланже магнитом прикрепил к доске фото белоглазой девушки.
— Известно, кто это?
— Нет, но зато мы знаем, чем она занималась.
И он подписал под фотографией красным маркером: «Воровка».
— Ее отпечатки пальцев есть в наших базах данных. Их обнаружили в двух обворованных домах на севере Парижа — кражи со взломом примерно два года назад с промежутком в несколько недель.
Повисло молчание, люди усваивали информацию.
— Воровка? — переспросил наконец Робийяр. — Значит, не совсем невинная овечка. Она что, скрывалась?
Белланже подтолкнул к нему листок, похожий на выписку из протокола:
— Вот ты мне и скажешь. Я хочу знать об этом деле все. Его вел комиссариат Аржантея. Свяжись с ними, раскопай все, что можно. Вдруг у этой девицы найдутся еще какие-нибудь точки соприкосновения с одиннадцатью другими, кроме их внешности или социальной принадлежности.
— Думаешь, это целая сеть? — подал голос Шарко. — И они все вместе промышляли?