— Точно…
— Значит, он нарочно искал этого типа в Буэнос-Айресе.
— Да, мы тоже так думаем.
— И вам удалось что-нибудь вытянуть из этого снимка?
— Невозможно. Да и как, по-вашему, мы могли бы добраться до этого Эль Бендито? В одном этом районе больше тридцати тысяч жителей, Буэнос-Айрес — настоящий муравейник. Да и кто нам сказал, что он действительно живет в Боэдо? Данных слишком мало, чтобы можно было их использовать, даже если допустить, что Аргентина тут играет важную роль. Мы все-таки искали, звонили в несколько гостиниц, где останавливался Флорес, посылали фотографии. Но, как и следовало ожидать, спустя два года никто не сохранил о нем ни малейшего воспоминания.
Николя снова посмотрел на портрет человека, изображавшего бинокль перед глазами. Пикана, Аргентина… Быть может, это фото было одним из ключей.
— Вы не напечатаете мне этот снимок в цвете и хорошего качества?
— Если хотите.
Белланже перешел к следующим вопросам:
— А на убийцу вы что-нибудь нашли? Или все на мертвой точке?
— Увы, да, на мертвой точке. Ни следов, ни мотива, ни подозреваемого. И тот факт, что сам Микаэль Флорес оставил очень мало следов, нам не больно-то помогает.
Зазвонил стационарный телефон. Майор посмотрел на Белланже и сказал в трубку, что перезвонит позже. Взгляд его сине-зеленых глаз вернулся к Николя.
— Мы попытались разобраться, что за человек был этот Микаэль Флорес. Настоящий авантюрист, путешественник-экстремал, как вы сами могли догадаться. Его привлекали самые мрачные сюжеты нашего мира. С одной стороны, он был способен слиться с любым пейзажем, раствориться в нем — прямо как хамелеон. Все, кто с ним работал, его друзья, нам это твердили. Он без колебаний менял внешность, примерял на себя разные личины, обживался среди местного населения в течение нескольких недель. Короче, шел на все, чтобы делать столь сильные снимки, какие вы видели в его лаборатории.
— Они в самом деле производят впечатление.
— Но другая сторона личности Флореса толкала его преодолевать все препятствия ради достижения своих целей, ради решающего репортажа. Чтобы погрузиться в самую пучину ужаса, он порой допускал, чтобы на его глазах совершилось преступление. Вел себя как некоторые серферы, которые гоняются за волной своей мечты и ради получения острых ощущений нарушают все правила и расстаются с жизнью. Коллеги Флореса рассказали нам о его одержимости: он искал самое ужасное в человеке. Повсюду на планете выслеживал наихудшие извращения, наигнуснейшие темные делишки.
Он показал большую черно-белую фотографию. Молодая чернокожая женщина с распухшими, шелушащимися губами, растянутая крестом и привязанная к колышкам посреди грязного двора, агонизировала под солнцем.
— Это один из его неопубликованных снимков, нам его передал редактор, с которым он привык работать. Эта молодая женщина — душевнобольная из маленькой деревушки в Гане. Флорес систематически отмечал на обороте снимков имя человека, которого фотографировал, и населенный пункт.
Николя перевернул снимок. Афуа, Анкафул.
— Там душевнобольных не считают за людей, относятся к ним хуже, чем к животным. Каждый вечер ее насиловали трое братьев. А Флорес фотографировал это… И он ничего не пытался сделать, чтобы спасти несчастную женщину из этого ада. Хотя мог, по крайней мере, донести на насильников местной полиции.
Он вздохнул.
— Мы нашли и другие свидетельства, столь же чудовищные, я вам сделаю копии. Все это, чтобы объяснить вам: в поисках Флореса было еще что-то помимо фоторепортажа. Что-то более глубокое, что-то… неуловимое. Желание дойти до самого крайнего предела. Прозондировать самые глубокие провалы в человеческой душе. Рискуя себя самого поставить вне закона, он пытался заглянуть в истинное лицо Зла. Что, без всякого сомнения, и стало причиной его смерти.
Фабрис Блезак вызвал жандарма и попросил его сделать все необходимые копии. Потом открыл другое досье:
— Теперь перейдем к отцу. Но это в десять раз заковыристей.
34
Небо было разрезано надвое. Вдалеке над Ла-Маншем море омрачал черный грозовой фронт, который, казалось, пожирал все на своем пути огромными челюстями. Но за его пределами небеса оставались прозрачными, и это придавало береговым утесам эмалевую белизну.
Камиль вышла из машины, чтобы полюбоваться этим пейзажем, который вдохновлял стольких писателей и художников. Эжена Будена, Моне, Флобера, Мопассана… Вспомнила она и о Морисе Леблане, заметив слева от себя белесую громаду остроконечной скалы, иглой вонзившейся в воду.