С человеческими очертаниями.
— Вот почему я говорил вам об анатомическом спектакле во времена Везалия, — тихо сказал отставной полицейский. — Мы решили, что за убийством наблюдали два человека. Похоже, два взрослых человека.
Ошеломленная Камиль приблизилась к этому негативу — отпечатку сцены преступления.
То, что она здесь обнаружила, выходило за пределы всякой нормы, всякой логики.
— Трудно точно определить их рост, — продолжил отставник. — Но силуэты действительно очерчены кровью, ударившей фонтаном из сонной артерии. Я даже думаю, что… палач нарочно поворачивал висевшее на веревках тело направо и налево, чтобы кровь пошире забрызгала стену. Словно хотел, чтобы мы осознали: он был тут не один, кто-то сопровождал его ради того, чтобы видеть это. Чтобы искупаться в крови мертвеца, принять участие в этой кровавой бане.
Жуть. Но Луазо не мог принимать в этом участия, поскольку уже был мертв.
— Зачем они устроили такое? — спросил Брока. — Чтобы позабавиться? Показать свое всесилие? Поиздеваться над нами? Каким бы безумным это ни показалось, но за пределами этого помещения мы не обнаружили никаких следов крови. Возможно, наблюдатели были голыми или, наоборот, в глухих комбинезонах. Может, они даже участвовали в резне. Трое убийц, представляете себе?
Камиль вообразила что-то вроде первобытной оргии: голые люди, пляшущие перед подвешенным трупом, который извергает литры крови из своих артерий. Флореса-отца умертвили три чудовища. Какие же душевнобольные могли совершить подобное? И по какой причине? Чего они добивались этой мерзостью?
Молодая женщина ничего не понимала.
Брока был прав: все это выходит за пределы понимания.
Она попыталась сосредоточиться, синтезировать свои открытия, чтобы извлечь из них хоть что-нибудь. Красную нить, новый след, за который можно было бы ухватиться.
— А кроме этих диких убийств отца и сына, когда-нибудь случались подобные преступления? — спросила она.
Ги Брока водил лучом фонаря по едва угадывающимся контурам каждого силуэта. Камиль воспользовалась этим, чтобы сделать серию фотографий, по примеру множества авантюристов, ищущих сильных ощущений.
— Нет, насколько я знаю. То, что произошло на скотобойне, — это отдельный, единственный случай. И он подкрепляет предположение, что речь, возможно, идет об истории, связанной исключительно с семьей Флорес. С ее прошлым или с мрачными изысканиями сына. Быть может, Микаэль наткнулся на что-то такое, чего не должен был видеть.
Он первым вышел из помещения. Камиль бросила последний взгляд на стену и последовала за ним.
Несмотря на большие черные тучи, она была рада снова увидеть дневной свет и наполнить свои легкие свежим воздухом.
Вдруг ей вспомнилась фотография, найденная на чердаке Микаэля, — портрет беременной женщины с двумя монахинями. Очевидно, Борис так ничего и не смог разузнать о ней.
— А имя некой Марии из Валенсии вам говорит что-нибудь?
— Никогда не слышал. Валенсия — вы хотите сказать, в Испании?
— Думаю, да…
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Кто это? — спросил он. — И какое отношение она имеет к Флоресам?
— Никакого, — солгала Камиль. — Всего лишь имя, которое всплыло еще до того, как я заинтересовалась Флоресами.
Брока, казалось, не распознал ложь. Во всяком случае, больше не настаивал.
— Чтобы попытаться понять причины подобного зверства, я изучил историю Флоресов, — сказал он. — В жизни этой семьи было немало темных мест, я все отметил в досье.
— Могу я на него взглянуть?
— Вот что я вам предлагаю: пообедаем в ресторане в центре города, а потом заедем ко мне. Там я вам покажу досье. В нем есть все, что надо знать о семье, заодно ознакомитесь с моими записями, поисками, предположениями. Когда пролистаете, тогда и поймете, годится ли вам это.
Камиль нашла его предложение соблазнительным.
— Это было бы превосходно. Но… ваша жена…
Взгляд Брока блеснул в свете фонаря и впился в ее глаза.
— Моя жена нам не помешает.
36
Дверь Шарко открыла дама в цветастом кухонном фартуке.
Перманент, ничем не примечательное лицо домохозяйки, которая преспокойно готовит ужин. Должно быть, ей было лет сорок — сорок пять, и она жила в многоквартирном социальном доме, правда не имевшем ничего общего с мрачными коробками, заполонившими пригороды больших городов. Он располагался всего в нескольких минутах от центра Ла-Рошели, был обращен к океану, и его первый этаж занимали магазины.