Мы пошли вперед по длинному коридору, который разделил дом на две части: слева была кухня и комната похожая на спальню, а справа комната для гостей, которая раньше была детской и зал. Прямо в конце коридора обнаружилась еще одна комната с большим столом. Видимо столовая или что-то в этом роде.
Пол был холодным и очень твердым. Хозяйка постелил сверху какую-то тряпицу похожую и на коврик и на огромную тряпку для мытья полов одновременно. Чем дальше мы проходили в дом, тем сильнее на нас начинала давить обстановка. Я уже говорил об этом ранее – атмосфера одиночества. Мы просто кожей ее ощущали, постепенно пропитываясь ею, все больше отдаваясь в ее распоряжение.
Слишком большой дом для такой слишком одинокой старушки. Как она живет тут совсем одна? Все эти пустые комнаты, все эти лица с фотоснимков, разве они не давят на нее полными мрака и отчаяния вечерами перед телевизором? Этот запах, что наполняет дома одиноких пожилых людей – не преследует ее повсюду, словно запах смерти: в аптеке, в больнице, в церкви, на остановке, и даже в курятнике? Как она справляется с этим?
Мы прошли в зал с длинным коричневым диваном и двумя креслами, с накинутыми на них такими же тряпицами, как и в коридоре на полу. Перед диваном стоял журнальный столик. Справа от него большой сервант. Прямо напротив тумба с телевизором Sony – единственной вещью из этой эпохи. У стены стояли массивные напольные часы с гигантским блюдцем-маятником. В пустом доме звонко раздавались щелчки, когда маятник склонялся то в одну сторону, то в другую. Этот звук был единственным собеседником для пожилой женщины долгие годы.
- Я бы сошел тут с ума, - признался я, аккуратно присаживаясь на краешек кресла.
- Мне кажется, я уже сошел. – Брат подозрительно смотрел на часы и сжимал себя руками. – Тут так тоскливо.
Через секунду в зал вошла баба Нюра с подносом пирожков и тремя чашками.
- Чай закипает, - радостно заявила она.
- Да вы не суетитесь, баб Нюр, нам и так хорошо, - попытался я успокоить старушку, но кажется, ей это было только в радость.
- Да ну что вы, - махнула она рукой. – Разве это суета? Да ты присаживайся Саша, присаживайся. Чаво стоять? В ногах жеть правды-то нету.
- Нету, баб Нюр, нету, - мрачновато произнес Саня и сел на диван.
- Баб Нюр, - неуверенно начал я, глазами ища поддержки у брата. – А вы тут совсем одна живете?
- Да уж пятнадцать годков, - не задумываясь, ответила старушка. – Как дед-то мой помер, так все одна. Вон он, на фотокарточке.
Она указывала трясущимся пальцем на фото в коричневой рамке, что стояло на баре серванта. На фотографии был изображен молодой мужчина в военном кителе и пилотке.
- Ваш муж служил? – спросил Саня.
- Всю войну прошел... мы вместе прошли. Вот как его не стало, так я и живу все времь одна. Он мне говорил, чтобы я к нему не торопилась, вот я и не тороплюся.
Баба Нюра промокнула глаза беленьким платочком, а мы с братом поерзали на своих местах, не зная, что и сказать.
- А дети у вас есть? – спросил я.
Услышав эти слова, старушка улыбнулась.
- А как жеть. Есть, - закивала она, поправляя платок на голове. – Сынок Антоша и дочка Света. Вон они рядом с дедом стоят.
- Они не с вами живут? – Саня внимательно разглядывал снимки, и от меня не скрылось легкое негодование в его взгляде.
- В Красноярске они. Молодежи нечего делать в нашем городке, все в Красноярск тянутся.
- Они вас не навещают?
- Навещают, а как же, - старушка с улыбкой махнула на нас рукой. – Приезжают летом, когда овощи пойдут. Пару раз на Новый год приезжали... Ой, самый лучший Новый год был... мы и чай пили и салаты ели и телевизер до утра смотрели.
Глаза старушки снова увлажнились, и она промокнула их платком.
- Пару раз... - как загипнотизированный повторил Саня.
Мне казалось, что еще пару минут и платок понадобиться ему.
- Они звонють еще иногда, дают внучков послушать. Они верещат что-то в трубку «Баба, баба» кричат, а я и смеюся им в ответ. Вижу только вот их редко... совсем они в этом своем городе забудут бабку-то.
- Брат... я больше не могу, – прошептал Саня, шумно втягивая воздух.
Я кивнул ему, мол, что понимаю, но ничего сделать не могу. Я и правда, ничего не мог сделать. Мне было очень тяжело слушать это и очень хотелось уйти, но уйти означало оставить ее снова в одиночестве. И как мы могли себе это позволить?
Потому мы и остались пить чай и слушать ее истории и рассказывать свои, в основном о том, как идут дела в школе. Затем она показывала нам альбомы с черно-белыми фотографиями тех времен, когда нас еще и на свете-то не было, когда на свете не было даже наших родителей.