Мы подкатили к железнодорожному переезду, и я притормозил, переключив фары на ближний свет, чтобы не слепить женщину в светоотражающей куртке, что вскинув руки к глазам, проводила взглядом нашу машину. Понятия не имею, чем они занимаются ночами на улице. Нет, ясно, что им приходится закрывать переезд, когда приближается поезд, даже ночью, но что они делают на самих рельсах? Проверяют их состояние? Может быть. Не знаю. Вот уж не завидная у них работенка.
Автомобиль легко и непринужденно миновал переезд, слегка покачавшись на выступающих рельсах и свернув налево, мы продолжили наше движение в сторону Уяра. Дорога дальше, до самого Громадска будет прямой, без поворотов, а потому еще более скучной, чем весь предыдущий участок. Первое время я старательно всматривался в дорожное полотно перед капотом и в знаки вдоль дороги, но вскоре потерял к ним всякий интерес и даже отпустил руль левой рукой и облокотил ее на дверцу, подперев голову ладошкой. За окном мелькали редкими огнями светоотражающие полосы на невысоких бордюрах и частые одинаковые деревья: березы, сосны, тополя. Иногда мы проезжали небольшие дачные поселки, но по большей части дорога проходила по необжитым территориям.
- Может, хоть музыку включим? – обратился я к Стасу. – А то щас вообще усну.
- Значит, смотреть бокс по ночам ты можешь, а вести машину нет? – усмехнулся мой друг.
- Слушай, ну это не одно и то же. Бокс я смотрю лежа на кровати, наблюдая за танцем Роя Джонса в ринге, а тут мне приходится смотреть на унылый пейзаж и убаюкиваться постоянным покачиванием на неровностях дороги.
- Убедил, - усмехнулся Стас. Он уже вовсю искал хоть одну кассету или диск, но все попытки его были тщетны.
- Может радио? – с сомнением в голосе предложил я.
Стас пожал плечами, и я принял это за знак согласие. Я терпеть не мог радио. По нему вечно гнали одну попсу или блатняк, которые я ненавидел всем сердцем. Рок у нас был не в чести. О времена, о нравы.
Потыкав в слишком современную и от того непонятную мне магнитолу, я все же смог включить радио и принялся крутить бегунок, чтобы поймать хоть одну волну. Частот я не знал, как не знал и количество радиостанций в нашем районе. Но это было и не важно, все, что нам удалось поймать – тихие убаюкивающие помехи с редкими врывающимися в них голосами.
- Безнадега, - отмахнулся Стас.
Он был прав. Я выключил радио и снова подпер голову рукой. Скука смертная. Я и не думал, что водить автомобиль так скучно. В фильмах это всегда показывают как-то круто, что ли. Там герои спорят, кто будет за рулем, и я решил, что это действительно весело. Но что-то мне сейчас было совсем не весело.
И вдруг идея сама собой возникла в моей голове, и я улыбнулся. Кашлянув, я запел:
- В заросшем парке стоит старинный дом. Забиты окна, и мрак царит извечно в нем.
Стас удивленно на меня посмотрел.
- Сказать я пытался: «Чудовищ нет на земле», - продолжал я.
- Ты чего? – наконец выдохнул Стас.
- Да брось, ты же знаешь слова, подпевай. – Я хлопнул его по плечу и рассмеялся, а затем продолжил: - Но тут же раздался ужасный голос во мгле.
- Голос во мгле... - заорали мы уже в два горла и так же продолжили дальше: - Мне больно видеть белый свет, мне лучше в полной темноте. Я очень много-много лет, мечтаю только о еде. Мне слишком тесно взаперти и я мечтаю об одном – скорей свободу обрести, прогрызть свой ветхий старый дом.
Мы повернулись друг к другу, и заорали что было сил:
- Проклятый старый дом!
Громко смеясь, мы продолжили петь песни любимой группы еще громче и веселее, и даже подражая голосу Горшка. Мы не заметили, как добрались до Громадска, поняли это только по ярким фонарям охранных вышек. Мы замолкли и повернули голову налево, чтобы получше рассмотреть высокие стены белого оградительного забора Исправительной колонии №16. Забор, и без того высокий и неприступный, венчали полтора метра в высоту колючей проволоки и линии под напряжением. Я не успел точно рассмотреть, но мне показалось, что за первым забором начинался еще один, затем поле и последний ряд препятствий. В сумме получалось три забора равноудаленных друг от друга и каждый последующий выше предыдущего. Да, все же колония строгого режима.