Зарядив револьвер, я кинулся к Гретель, что все это время что-то молча кричала. Попробовав на прочность черные корни клетки, я пришел к выводу, что руками их не сломать. Ну что же, у меня ведь есть не только не руки, верно?
- Пригнись малышка! – крикнул я.
Она что-то ответила. Слов не было слышно, но я смог прочитать по губам: «Что ты делаешь?». А что я делаю? Действительно, что я делаю? Поможет ли это или нет? Если учесть тот факт, что с Хароном вполне себе помогает, то возможно и с клеткой будет так же.
Я вскинул кольт и выстрелил туда, где сходились ветки – в острую вершину клетки. Пуля вошла как в бочонок с маслом, разбрасывая щепки и черную жидкость. Корни тут же стали истончаться и опадать на землю, постепенно засыхая. Гретель вывалились наружу, и упала мне под ноги.
- Ты в порядке? – спросил я, склонившись над ней.
- Ты... безумец, ты знаешь это? – прошептала она, подняв голову.
Я улыбнулся. Прозвучало это намного приятнее, чем первое в твоей жизни признание в любви. Столько ласки, столько нежности и тепла было вложено в эти слова, что мое сердце тут же возликовало в груди и принялось отбивать рваный ритм. Безуспешно пытаясь его успокоить, я протянул девочке руку и помог подняться. Гретель ответила на мою улыбку, а затем ее лицо исказил ужас.
- Берегись! – закричала она что было мочи.
Я оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Харон бросился к нам, выставив вперед свои длинные когтистые руки. Гретель ошиблась только в одном: беречься нужно было не мне, он хотел напасть на нее. Я не знаю, в чем был план: он действительно хотел ее убить или это просто месть мне за все, что я уже сделал. Да это было и неважно, когда та единственная, что полностью занимает твой разум и сердце подвергается опасности, времени на раздумья нет.
Левой рукой я оттолкнул Гретель в сторону, а правой выстрелил. Все это произошло практически одновременно. Пуля пролетела мимо. Осталось еще четыре. Харон, сшиб меня на полном ходу, и впечатал в толстый ствол мертвого дерева. Его когти воткнулись мне в левое плечо чуть ниже ключицы. Меня пронзила острая боль, адская боль. Я почувствовал, как рвется плоть, услышал, как когти заскрежетали по костям, эхом зазвенев у меня в ушах. А затем боль отступила и на смену ей пришла мерзкая непрекращающаяся пульсация.
- Я знал, что в попытках спасти девку, ты забудешь про с-с-себя, - прошипел у меня над ухом Харон.
- Рад... м-м-м, что смог оправдать... твои ожидания... - сквозь слезы боли, ответил я.
Перевозчик не стал лишать себя маленькой радости, и потому медленно двигал пальцами у меня под кожей, каждый раз вызывая новый болезненный взрыв. Что-то трещало под его пальцами, но я старался не обращать внимания, старался не думать о боли. Но это оказалось намного труднее, чем показывают в фильмах: попробуете не думать о боли, когда боль единственное, что у тебя осталось в этот момент. Ни мыслей, ни слов, ни каких ощущений, даже глаза застилает сплошная кровавая пелена, сквозь которую не видно мира. Только боль и сильное желание ее прекратить, даже если после этого ты рискуешь навсегда стать обитателем этого мира.
Я смог поднять револьвер и упереть его в бок Харона. Сил практически не было, они, словно покидали мое тело вместе с вытекающей кровью. С трудом взведя курок, я смог выстрелить и с удивлением обнаружил, что пистолет чуть не вылетел из моих рук, которые до этого держали его крепко.
Пуля пробила бок перевозчика в том месте, где у нормальных людей находится печень. Он взревел и ударил меня по руке. Ствол я опустил, но пальцев не разжал.
- Хватит, - прорычал он, пуская слюни мне на рубашку. Мою чертову рубашку! – Хватит дырявить меня это железной дрянью.
В этот момент к нему подлетела Гретель и стала избивать своими маленькими ручонками, крича:
- А ну отпусти его, говно-переросток! Отпусти!
Он отмахнулся от нее, как я всю свою жизнь отмахивался от мух: легкое движение руки и Гретель отлетал от нас на пару метров. Ну, такого я стерпеть не мог. Он мог бить меня, калечить меня, сколько хочет, мог даже убить меня, но только не Гретель, этого я допустить не мог. Говорят, любовь слепа, так? Я считаю, что она еще и глупа, по крайней мере, глупы те люди, что любят.
Я что-то прокричал возвышенно-одухотворенное о том, чтобы он не смел ее трогать – думаю, даже на краю смерти я оставался главным излучателем пафоса на ближайшие двести километров – и ударил коленом в то место, куда угодила пуля. Перевозчик всхрапнул и второй рукой проткнул мне ногу. Это было похоже на десятки сложенных вместе раскаленных игл. Кажется ничего страшного, он лишь одним когтем проткнул кожу и задел мышцы. Жить буду, наверное... Но, боже, какая же это была боль.