Когда мы были на месте, то чуть сбавили ход и стали внимательно осматривать дома, наводя на них фонарь. Вот дом номер 42, вот какая-то куча бревен, и вот дом 44.
- Стоп, – воскликнул я. – А где же он.
- Да как где, - суетливо ответил Вася. – Там он. Где ему еще быть?
Я снова провел фонариком и не увидел черного старого покосившегося здания.
- Да нет тут... фу, черт! – крикнул я, наведя фонарь на старуху что, прищурившись, уставилась на нас.
- Вы кто такие? – спросила она, поднимая выше высокую железную кружку с толстенной белой свечой. Ее огонек слабо мерцал.
- Баб Нюр, вы напугали нас, – выдохнул я, узнавая старушку.
- Андрюшка, ты чель? – Она левой рукой оттянула веко, чтобы лучше нас рассмотреть.
- Точно. Это я.
- А кто эть с тобой?
- Это Вася. Он мой друг. Живем в одном доме.
- Здравствуйте, – кивнул он.
- Здрасть. – ответила ему баба Нюра. – И чяво эт вы шляетесь по ночам? Мать-то ругать не будет?
Мы переглянулись.
- Баб Нюр, я спросить хотел, – начал я неуверенно.
Она перевела на меня взгляд.
- О том доме, черном таком, с покосившимся забором.
- Девяносто девятом чель?
- Точно, – радостно кивнул я. – Я его найти не могу. Вы не подскажете где он.
Я снова поводил фонариком и не увидел дома.
- Так отчего же нет, подскажу, – закивала старушка. – Сгорел твой дом.
- Как сгорел?
- А вот так и сгорел. Дотла.
- К-к-когда сгорел? – От нервозности я стал заикаться.
- Да дня три тому.
- А что случилось? – спросил Вася и, испугавшись своей смелости, потупил взгляд.
- Так дело-то ясное, сожгли его. Говорят, подростки курили и не затушили папиросы. Дом как вспыхнет так и был таков. Да вот только я в эт не верю. За этим стоят другие... - баба Нюра замолчала, подбирая слова.
- Другие силы? – подсказал я.
- Точно силы.... тьфу на тебя, какие силы? Люди, - в сердцах сплюнула старушка.
- Расскажите нам, – попросил я, играя на ее слабости к сплетням.
- Ну, так дом вродь как доспрото... достороме... дотпреме...
- Достопримечательность? – уточнил я.
- Во-во, она самая. И значится эта доспромечтательность стоит тута уже лет шесят не меньше. А кто-то поговаривает, что дом стоял тута еще задолго до того как городок-то наш основали. Говорят, прям вкруг него и строили. Да тольк брехня все эт, как по мне. Как тут мог стоять дом без людев?
«А может и не совсем без людей, - подумал я, - по крайней мере, в нашем понимании этого слова».
- Так вот один безессмень, - продолжала баба Нюра. – задумал купить домик и снести его к хренам собачьим, земелька-то неплохая. Да вот только админисрация-то ему дулю под нос, мол, достропримешательность это, не полагается. Так он и так и сяк - они фиг ему. Так он обозлился и сказал, что все равно дом его будя. Так он вот и спалил хибарку-то. Я видела, как кто-то крался туда и канистрами брякал. А потом как полыхнет. А теперь нет этой допристрометательности и все значиться, теперя никому оно и не надо. Бизессмень земельку выкупил и вот ставить свой дом будя, уже и привез все вон.
Баба Нюра посветила, и мы увидели ровные ряды стройматериалов, которые я поначалу принял за груды старых бревен.
- Баб Нюр, а вы это, - Вася предостерегающе подергал меня за рукав кофты, но я не остановился. – Ничего странного в доме не замечали? Вы ведь в 42-ом живете.
Она на меня так посмотрела, так испуганно и виновато, что мне стало не по себе.
- Ты про Петьку чоль? – спросила она.
Я быстро стал соображать и кое-как вспомнил, что Петей звали того мальчика, что нашли в доме в петле.
- Да-да, закивал я. Вы что-то знаете?
Она молча переступила с ноги на ногу. Почесала нос. Поправила сползший платок и начала:
- Петьку-то нашли удавленным на ремне и все погоревали и вродь как поуспокоились. И вся история-то позабылась, да только вот...
- Только вот что? – спросил я в нетерпении.
- Я как-то ночью проснулась от того, что куры мои чего-то раскудахтались. Ну, я значиться взяла свечку и ходь в курятник. А они все кудахтают, крылами машут, перья везде летят. Я их успокаиваю-успокаиваю, а они ни в какую. Битый час с ними боролась, думала, что собака мож или кот чей залез, но нет, нету никого. А потом глядь на дом-то, а там о-о-ой, Петька стоит и в окно на меня смотрит. Весь серый, помятый, глаза белые. Я как закричу: «Чур, меня, чур», - и давай крестится. Снова глядь, а его нет уже. Всю ночь не могла глаз сомкнуть, все его лицо передо мною стоит и зыркает на меня.