Но мать посмотрит на него, прищурив правый глаз, и скривит губы.
- Давай сюда свой дневник.
- Ну, мам...
- Молчи и делай, что говорит мать.
- Но я правду сказал...
Ей надоест его слушать, и она сделает уверенный шаг вперед, чтобы проверить его кофту от спортивного костюма и обнаружит спрятанный под ней дневник. Конечно, он может его выбросить или где-то спрятать по дороге, но тогда ему совсем несдобровать. Мать пролистает дневник, сплошь исписанный красными чернилами, и найдет сегодняшнее число. Ее глаза наполнятся злобой, когда она заметит двойку по русскому и кол по алгебре, а ниже выговор за плохое поведение с просьбой родителей явиться в школу. Тогда все и начнется. Она посмотрит на него и тихо прошипит, крепко стиснув зубы:
- Ах ты, мелкий паршивый выродок.
Больше она ничего не скажет, она просто уйдет в зал и присядет на подлокотник кресла к отцу. Между ними состоится короткий диалог, даже можно сказать монолог, потому как говорить будет только она, а отец угрюмо кивать. Затем она оставит дневник на столике возле отпотевшей бутылки «девятки» и, бросив презрительный взгляд на сына, уйдет в спальню и закроет дверь. Наверное, чтобы не слышать.
Отец еще какое-то время будет сидеть, и смотреть телевизор, возможно пока не закончиться передача или один из этих тупых сериалов про ментов, а затем поднимет пульт и выключит его. Экран потухнет и в нем отразится бледное задумчивое лицо отца. Он медленно поднимется, залпом допьет пиво, свернет дневник в трубку и повернется к сыну.
- Пап, я больше так не буду... - взмолится Вова.
Отец подойдет ближе, посмотрит на него почти ласково...
- Я больше не буду... - разрыдается Вова. – Пап, прошу тебя, я больше не буду.
... и с размаха ударит сына свернутым дневником сначала по губам, чтобы прекратить это рыдание, а за тем по голове, чтобы вбить ему мозги на место. Скорее всего, первым ударом он снова разобьет губу, и кровь брызнет на обои, которые и так уже покрыты коричневыми разводами, словно от пролитого кофе.
- Прошу... не надо...
Второй удар по губам, чтобы не ныл как тряпка и чтобы, наконец, перестал пачкать мебель, на которую они с матерью так долго копили деньги. Третий удар в ухо уже кулаком. Это для того, чтобы паршивец понял каким трудом им достаются деньги.
Вова будет лежать на полу, с его губ будет капать кровь, а левое ухо будет жутко гореть и пульсировать.
- Ты позоришь нас, сынок, – подаст голос отец, тихий, ласковый и от того еще более пугающий.
Он отложит дневник на тумбу в прихожей и снова повернется к сыну.
- Я больше... так не... буду... - захлебываясь рыданиями, будет повторять Вова, прикрывая лицо руками.
- Ты позоришь нас, – снова повторит задумчиво отец. – Что я тебе говорил, когда нас вызывали в школу прошлый раз?
- Пап...
- Я тебя предупреждал, – скажет он скорее утвердительно и опустит руки на пояс.
- Нет, пап, нет, не надо... прошу тебя не надо... я буду хорошим... буду приносить только хорошие оценки... уберусь дома, уберусь в гараже... не надо... - взорвется рыданиями Вова глядя на отца округлившимися глазами, в которых застынет неописуемый ужас.
- Я предупреждал тебя, паршивец, но ты не услышал меня. Видимо теперь придется эти слова в тебя вбить.
- Умоляю, папа, не надо... я люблю тебя... я буду хорошим.
У отца была одна особенность, скорее странная, чем забавная. Даже не смотря на то, что он все время ходил по дому, да и зачастую в магазин за папиросами, в трико с вытянутыми коленками, он все равно продолжал носить старый армейский ремень со звездой на металлической пряжке. Он надевает его всегда, когда приходит с завода, где работает водителем ЗИЛа, скинув серые, как тушка мыши штаны, на пару сантиметров ниже поясной резинки трико. Он сядет в кресло, возьмет пиво (а иногда и водку, если день был особо тяжелый, захватив соленые огурцы и селедку. Потом он, конечно, долго будет трястись на толчке, содрогаясь от спазмов, но его это не остановит и на следующий раз) засунет большой палец левой руки за ремень и включит телевизор, чтобы посмотреть «Время», а по пятницам и «Поле Чудес».
Отец отстегнет ремень, который свободно упадет одним концом на пол и последний раз взглянет в залитые слезами глаза сына, с которых еще не сошли старые синяки. Он ухватит ремень за свободный конец, намотает его на руку, конечно же, пряжкой вниз, немного покачает им задумчиво из стороны в сторону, а потом опустит ремень на спину, шею, голову, руки, ноги ребенка. И так будет продолжаться до тех пор, пока мальчишка не замолкнет или пока на его теле не останется достаточное количество звезд. Потом он наденет ремень, вернется в зал и усядется смотреть свои сериалы. Мать выйдет из спальни и, не говоря ни слова, соберет ему поздний ужин. Вова, если сможет поднять руки, если будет их чувствовать, проглотит еду, не ощутив ее вкуса, так как заботить его будет только жгучая боль во всем теле, и потом пойдет спать. Перед сном он поблагодарит Бога, за то, что он еще на один день отсрочил перелом руки или даже травму головы от зверских ударов пряжкой, поплачет еще несколько минут, прося Боженьку прекратить эти мучения, и уснет неспокойным сном.