Но если так и не поймете, беды не будет. Без страха нет смысла, но переживать старость и одиночество все-таки мучительнее, чем голливудскую катастрофу. Игрушечные страхи, прочувствованные как глобальные, придают жизни смысл, в ней иначе отсутствующий, и гарантируют порядок, который может рухнуть. Уже всерьез. Кино — великий утешитель, а утешение — великий строитель. Статуя Свободы, белоглазая, в шляпке растопырочкой, должна скакать по потрясенной мостовой Пятой авеню. Только тогда, неподвижная и величавая, она вечно будет стоять на своем месте.
Чарли Чаплин не хочет умирать
Призраки большого города: люди говорят
— Т-с-с-с, — шепчет древняя старуха моложавой старухе (почему женщины так любят шептаться?), — а то он поймет.
— Нет, мама, не поймет, — отвечает шепотом моложавая старуха. — Так вот, — продолжает, — поймали в Сокольниках вечером, было их шестеро, а она была беременной. Так они положили доску ей на живот и стали качаться. Как на качельках.
— Я бы таких по пальчику резала, — убежденно говорит 80-летняя.
— Мама, это не по-советски.
— Еще как по-советски.
И опять — шшурх, шшурк, шшурк.
Шепчутся.
...Ясный осенний полдень, солнце лежит прямоугольником на паркете, парк Сокольники шумит невдалеке, почти под окнами: большие такие деревья, машут приветственно верхушками — приходи к нам ночью, мы с тобой поиграем. Еще пахнет свежемолотым кофе (прабабушка очень его уважала). Я не люблю теперь свежемолотый кофе. Пью во взрослом состоянии исключительно растоворимый. Впрочем, раньше он был кисловатый какой-то, сыпучий, единственный в своей серебряной банке. А теперь — такой большой выбор. И гранулированный, и с добавками, и с пенкой.
В общем, не знаю, какие там сказки рассказывала Пушкину его Арина Родионовна (наверное, про Черномора и Русалочку), но знаю, что Пушкину — повезло.
Русской классической литературе вообще повезло. Ни про какие такие ужасы в ней не было. То ли не писалось как-то, то ли этот дефицит, как всегда, восполняли иностранные авторы. На все про все один только наш Гоголь — с его страшной местью и выходящим из рамы портретом. Но разве это страшно?
И только потом, когда все сдвинулось, потом еще раз сдвинулось, перевернулось и улеглось, когда всех поставили на карачки, а потом выпустили (как героя фильма Германа «Хрусталев, машину!»), дескать, живи, если сможешь, — вылез настоящий (тошнотворный) страх. Страх как обморок от унижения. И собственного бессилия перед... — ведь ни прикоснуться, ни понять. Только убить.
Не случайно — опять же иностранец (о, как же нам их отблагодарить) — Стивен Кинг именно отвращение выделял в особый вид тех чувств, которые людей пугают, но не отпускают. Был такой рассказ у Петрушевской, в 90-е годы, из ее цикла про городские истории, в жанре «литературный жестокий романс». Деталей его я не помню, помню только, что там убили какую-то девушку, разрезали на куски и спустили в канализацию. А потом хозяйка открывает кран с горячей водой, чтоб посуду помыть, а из крана — палец. С маникюром.
На том и стоим.
I. Люди без лица
Известная японская сказка. Заблудилась девушка в лесу, вдруг видит: степь, там костер, вокруг костра люди. Обрадовалась, побежала к огню. Люди сидят кружком, улыбаются. Она говорит: «Наконец-то я нашла хоть кого-то живого». А они — улыбаются. «Можно, — говорит девушка, — я с вами до утра посижу?» — «Можно», — отвечают. И улыбаются. Села девушка и спрашивает: «А вы вообще кто?» — «А мы — отвечают, — вот кто». И проводят по лицу ладонью, и лица у каждого — как голое яйцо. Демоны.
Закричала девушка, выскочила как-то из круга, бежит — опять заблудилась, изранилась вся, вышла к обрыву. А там, на краю, стоит прекрасный юноша. Одет как горожанин. Она к нему. За защитой. Он ее спрашивает: «Что ты такая испуганная, милая девушка?» Она все и рассказала ему, плача, как ей демоны в степи встретились. И как потом вдруг провели по лицу ладонью, а оно у них — как яйцо стало.
«Вот так?» — спрашивает. И улыбается. И ладонью по лицу проводит.
А оно у него — голое, как яйцо.
Самое страшное в городе — не то, что тебя собьет машина, тебя прирежут в подъезде, или ты задохнешься в метро, или взорвут твой дом. Надо быть очень крепким на голову человеком и слушать в детстве только сказки про Чебурашку, чтобы бояться именно этого.
Самое страшное в городе — это то, что у него есть второе дно. И это дно — внимательно к тебе и одновременно безразлично. Внимательно — потому что потаенно за тобой наблюдает. Безразлично — потому что именно ты ему не нужен. Оно не знает твоего имени, ему нет дело до того, какие сказки тебе рассказывали в детстве и кто ждет тебя сейчас, поскуливая у входной двери, дома. Ему чихать на твои родинки, и оно точно не собирается узнавать, хочешь ты или не хочешь умирать, быть качалкой для шестерых подростков или гнить в виде раба на цепи в чьей-нибудь ванной (была такая детская страшилка).