— Ну ладно, утешил.
— Нет, правда. Сейчас у нас такой 1913 год на дворе. Только без гнили в виде многопартийной системы. Нам по всем фронтам сейчас прет. У нас реальные шансы через 10 лет устроиться в первой тройке. Нам бы только не про...ть ситуацию. Не ввязаться в какую-нибудь мелкую, региональную х...ю.
— Гляди-гляди, какого зловещего цвета эта полоска света на востоке. Рассвет похож на закат!
— Символист, бля. Давай допьем, что ли, да пойду я спать. Слава России!
— Слава России!
Нал ожидания
Аурофобия
В одном произведении Гайто Газданова у героя была аллергия на деньги — ему по какой-то причине было тошно дотрагиваться до монет и банкнот.
Я этим определенно не страдаю. Мне равно милы вафельный хруст и бледно-ржавый окрас новенькой пятитысячной банкноты и ветхий, как крылышко засушенной бабочки, доллар, затертый в заднем кармане. Нет ничего лучше, чем подойти в предвкушении полудня к цветущему и рассохшемуся от собственной важности лондонскому пабу, перебирая в ладони сонливую тяжесть фунта, — эти капитальные монетки для меня, что четки для араба. В раннем детстве я всегда обращал самое пристальное внимание на то, сколько у любимых книжных героев в кармане наличности — до сих пор прекрасно помню все эти гинеи, луидоры, шиллинги, экю, ливры, вазастанские эре и лунные фертинги, а также завидную способность д?Артаньяна считать как Архимед. Поступок группы The KLF, в одночасье спалившей миллион фунтов стерлингов, всегда представлялся мне достаточно пошлой акцией (да и музыка, кстати, у них была так себе). Мне симпатичен кэш как таковой, сама его пестрая предательская фактура — чтобы он в случае чего мог разлететься во все стороны, как в раннем кубриковском фильме «Убийство».
При этом, как настоящий лицемер, я патологически скуп на разговоры о деньгах. Я никогда не умел договориться о собственной зарплате. Если мне не назначали ее сразу, я либо называл такую сумму, которую принимающая сторона немедленно воспринимала как личное оскорбление и автоматически прекращала переговоры, либо соглашался работать практически бесплатно. До сих пор, когда я слышу вполне невинные оценки, вроде «такой-то умеет жить» или «такая-то своего не упустит», мне делается не по себе, и меньше всего на свете я в этот момент хочу, чтобы кто-то произнес нечто подобное про меня. Определение «практичный» всегда казалось мне несколько оскорбительным. В словосочетании «преследовать свою выгоду» мне с детства мерещилось нечто нерукопожатное. Наконец, я просто физически неспособен проартикулировать омерзительное слово «бабло» (поверьте, даже написать его здесь стоило мне значительных усилий). Иными словами, налицо некоторая фобия.
В приятной книге Кейт Фокс, посвященной повадкам среднестатистического английского человека, говорится, в частности, и о том, как этот среднестатистический английский человек ведет себя в момент, когда речь заходит о деньгах, которые могут причитаться лично ему: «Некоторые прячут свое смущение за шутками, другие сбиваются на повышенный тон, а то и вовсе ведут себя агрессивно, третьи начинают возбужденно тараторить, четвертые проявляют чрезмерную учтивость и принимают виноватый вид, либо раздражаются и занимают оборонительную позицию». Ровно таким образом начинаю вести себя и я, хотя ничему среднестатистически-английскому во мне просто неоткуда взяться.
Я помню, как лет семь назад по электронным почтовым ящикам гулял бойкий спам возмутительного содержания, и вот однажды он наткнулся и на меня. Некий человек или даже целая организация из Зимбабве, кажется, извещали меня о каком-то то ли наследстве, то ли посреднической операции, от которой глупо отказываться. Письмо было длинным и путаным, но последний абзац говорил сам за себя. Однозначная буквица шрифта Times New Roman провозглашала, что непосредственно после осуществления соответствующих посреднических операций и выплаты всех налогов на мой банковский счет будет переведено двести семьдесят три миллиона долларов. Признаться, я не сразу понял, что это спам, и поэтому несколько долгих минут меня переполняли самые разнообразные чувства, как фри-джазовая импровизация. Чего среди этой какофонии не было, так это ноты радости — сам не знаю, почему. В секунду же, когда мне открылась истинная подоплека происходящего, я, честное слово, испытал нечто похожее на облегчение.