Большинство находящихся здесь осуждены за кражу. В царское время более 20 % заключенных женщин содержалось в тюрьме за убийство детей, в первые годы после революции число их снизилось до двух процентов, благодаря уравнению в правах брачных и внебрачных детей и организации учреждений, заботящихся о младенцах.
В настоящее время в исправдоме вовсе нет детоубийц. Нет сейчас и тайных акушерок (в дореволюционное время они составляли 6 % заключенных), так как аборты производятся сейчас во всех клиниках. Значительное число осужденных за мошенничество. Вот одна бывшая актриса, которая гордо рассказывает о своих гастролях в Париже, Берлине и Вене, которая выписывает и сюда «Иллюстрасьон», осуждена на два года за мошенничество.
Эти камеры выглядят уныло, точно комнаты какого-то приюта для старух. Убого выглядят и складные кровати с тонкими матрацами, набитыми соломой, тонкие подушки, жесткие серые простыни из грубого полотна, покрывающие кровать. Но что тут удивительного! Ведь это все-таки тюрьма...
1926 г.
Подготовила Мария Бахарева
Скованный город
Москва через 12 месяцев после революции
Немецкий поэт, писатель и публицист Альфонс Паке (1881—1944) в 1918 году отправился в Москву в качестве корреспондента газеты «Frankfurter Zeitung». Итогом этой поездки стали две книги: «Дух русской революции» и «В коммунистической России». Очерк из последней мы и предлагаем вашему вниманию.
Публикуется по изданию: Глазами иностранцев. 1917—1932. М., 1932.
Эти пирамидальные башни, эти стены Кремля с зубцами, похожими на хвосты ласточек, этот лес церквей — все это дышит еще средневековьем. Только кое-где эти старые стены пробиты снарядами, точно таранами, да некоторые из стройных блестящих крестов на башнях церквей покосились. Кажется, что кто-то вспахал асфальтовую мостовую улиц. Большие вывески свисают с крыш, точно потерпевшие крушение аэропланы.
Чтобы восстановить Москву, сделать ее снова тем городом, каким мы знали ее до войны, — городом с кривыми, холмистыми улицами, с грудами товаров за сверкающими витринами магазинов, с площадями, на которых стояли тяжеловесные памятники, с парками, окруженными железными решетками, — нужно было бы несколько десятков тысяч стекольщиков, плотников, садовников и чистильщиков окон. Десятку тысяч портных, сапожников и парикмахеров пришлось бы немало поработать, чтобы вернуть жителям этого города довольный вид беспечных жителей городов доброй старушки Европы, который и они имели когда-то. Несколько десятков кухонь с их плитами и кастрюлями надо было бы пустить полным ходом, чтобы вернуть аскетическим и озабоченным лицам тот лоснящийся жирок, который был когда-то особой гордостью москвичей.
Теперь эти улицы стали пустынны, несмотря на большое количество пешеходов. Ворота раскрыты настежь, и в них видны запущенные садики, облупленные флигеля, грязные дворы с заржавленными экипажами и пустыми конюшнями. Дворцы, украшенные арабесками, прямоугольные новые каменные пятиэтажные здания как будто изрыты оспой — это следы уличных боев. На их дверях, крышах, украшениях и подоконниках увековечили себя пулеметы со своей мелкой рассыпной дробью, залпы легкой артиллерии и шальные пули винтовок. Правительственные здания, на которых еще уцелел царский орел, на высоту человеческого роста заклеены плакатами, воззваниями, декретами, исписанной и наполовину сорванной и забрызганной грязью бумагой. В зеркальных витринах сияют круглые дыры, окруженные лучами разбитого стекла. На бульварах — почерневшие развалины домов. Только маленькие церкви с их давно обветшавшими пагодообразными колокольнями стоят нетронутыми за своими оградами. Над видным издалека золотым куполом храма Спасителя по-прежнему искрятся звезды — так же ярко, как всегда в глубокие московские ночи.
Над магазинами еще сохранились вывески с фамилиями владельцев. На них нарисованы сахарные головы, сыры, дичь. Но окна и двери забиты досками. На углах женщины с озабоченными лицами продают газеты, изможденные мужчины — огурцы и яблоки. Закрыты трактиры, где за горячим чаем и густыми щами любили отдыхать рабочие от своих станков, извозчики — от своих лошадей, крестьяне — от шума рынков. Деревянные окорока, завернутые в серебряную бумагу колбасы и плотно уложенная в круглые фарфоровые баночки икра издеваются над вечным голодом, нависшим над этими улицами. Население ест смешанный с песком и соломой хлеб, жидкие картофельные супы и сырую репу. Витрины наполняют еще связки запыленного чеснока, горькая брусника, высохшая вобла, гипсовые паштеты и жалкие жареные цыплята. Папирос нет. Много только туалетной воды, машинных частей и антикварных вещей. Но выцветшие товары книжных или бельевых магазинов недоступны: они национализированы, входы в магазины заперты.