— Я хотел бы задать вам деликатный вопрос. Нет ли в вашей позиции известного патернализма?
И тут он меня снова удивил. В самом деле, поразительно услышать это от человека его возраста и к тому же так элегантно одетого. В его темных глазах сверкнули всполохи, но они от этого не посветлели, наоборот, стали еще темнее, и мне показалось, вот-вот загремит гром.
— Назовите это как угодно, месье, но лучше стоять на такой позиции, чем забиться в свой угол и жрать всякое дерьмо.
Журналист был нокаутирован. Он был слабак. Я зову слабаками тех, кто никак не желает признать своей слабости. Он поблагодарил и ушел. Месье Соломон со свойственной ему изысканной учтивостью проводил его до двери.
Я сел в кресло, чтобы почувствовать себя более уверенно.
— Ну что, Жанно, опять проблемы?
— Это у вас будут проблемы, месье Соломон. Вам придется кататься на лодке с мадемуазель Корой.
— Что?
— Ей хочется кататься, как это делали импрессионисты.
— Что вы несете?
— Она вас любит, и вы ее тоже. Хватит валять дурака.
Никогда я с ним так не говорил. С тех самых пор, как существует мир.
— Жан, мой мальчик…
— Марсель.
— С каких это пор?
— С тех пор как Жанно Зайчик погиб. Его раздавили.
— Жан, мой мальчик, я тебе не разрешаю говорить со мной таким тоном…
— Месье Соломон, у меня и так не хватает мужества решиться, поэтому не доставайте меня и не прикидывайтесь дурачком. Мадемуазель Кора вас любит.
— Она вам это сказала?
— Не только сказала, но и не раз подтвердила. Вам следовало бы пожениться и прожить вместе долгую счастливую жизнь.
— Это она тебя послала?
— Нет. У нее своя гордость.
Месье Соломон сел. Вернее сказать, что он осел, когда еще стоял. А когда он достиг дна кресла, он провел своей рукой с маникюром по глазам. Маникюр ему делает Арлетт из парикмахерской напротив его дома.
— Это невозможно. Я не могу ее простить.
— Она спасла вам жизнь.
В его глазах снова вспыхнула черная искра.
— Тем, что меня не выдала?
— Вот именно, она вас не выдала, это чего-то стоит. Она знала целых четыре года, что вы как еврей прячетесь в этом подвале, и она вас не выдала из любви. Она могла бы это сделать из любви к тому типу из гестапо, с которым жила, но она предпочла вас не выдавать из любви к вам, месье Соломон.
Тут я его прижал к стенке.
— Да, у этой женщины большое сердце, — пробормотал он, но иронии в его голосе не было.
— А теперь она хочет кататься с вами на лодке. Он взбунтовался.
— Я не поеду.
— Месье Соломон, не надо лишать себя чего-либо из принципа. Это нехорошо. Это нехорошо для нее, для вас, для жизни и даже для принципа.
— Что это за идея кататься на лодке в ее возрасте, ну скажите! В следующую пятницу ей исполнится шестьдесят шесть лет.
— По-моему, шестьдесят четыре.
— Она врет. Старается приуменьшить. В следующую пятницу будет ее шестьдесят шестой день рождения.
— Вот и прекрасно, покатайте ее по этому поводу на лодке. Он похлопывал себя пальцами по лбу. Я спросил:
— Вы ее еще любите, месье Соломон? Я спрашиваю, чтобы знать. Он сделал жест рукой, потом рука вернулась ко лбу. И он улыбнулся.
— Теперь это уже не вопрос любви, — сказал он. — Это куда большее.
Я так никогда и не узнал, что он этим хотел сказать. У человека, который вот уже тридцать пять лет живет с марками, который собирает открытки, адресованные вовсе не ему, и который встает ночью, чтобы отвечать на звонки в SOS чужих людей, возможно, такие огромные и отчаянные потребности, что мне надо ждать, пока мне исполнится восемьдесят четыре года, чтобы его понять.
Он сделал еще один усталый жест рукой.
— Я поеду с ней кататься на лодке, — сказал он.
И тогда я уже не смог себя сдержать. Я подскочил к нему и поцеловал его. С моих плеч упал чертов груз.
38
Я хотел было тут же побежать к мадемуазель Коре, чтобы сообщить ей такую хорошую новость, но он дал мне поручения. Мне надо было поехать к некоему месье Алекяну. Это был наш постоянный клиент, если можно так выразиться, но он не звонил уже четыре дня и не отвечал на звонки. Надо было поехать узнать, здесь ли он еще. Случается, что такие, как он, падают, ломают себе ногу или еще что-нибудь и не могут подняться. Но месье Алекян, как оказалось, был еще вполне здесь. Да, он не позвонил. Но это потому, что вот уже несколько дней никаких страхов он больше не испытывал. Он даже сам открыл мне дверь. А ведь ходить для него было рискованно. Месье Алекян никогда не признавался, сколько ему лет, получал тысячу двести франков в месяц, и два раза в неделю к нему приходила женщина из службы социальной помощи. Он поглаживал себе усы.