Ноябрь 1918 г.
Подготовила Мария Бахарева
Эгон Эрвин Киш
Лефортовский изолятор и женский домзак
Репортаж 26-го года
Эгон Эрвин Киш (1885-1948), один из самых известных репортеров догитлеровской Германии, коммунист и антифашист. В СССР Киш бывал четыре раза: в 1925, 1926, 1930 и 1931 годах. Впечатлениям от этих поездок посвящены два сборника очерков «неистового репортера»: «Цари, попы и большевики» (1927) и «Изменившаяся Азия» (1932).
Печатается по изданию: Глазами иностранцев. 1917-1932. М., 1932
Ее не сравнить с другими тюрьмами Москвы. Лефортовская тюрьма - самая строгая. Патрули с длинными штыками на ружьях ходят вдоль стены, а когда, гремя, открывается замок, чтобы впустить заведующего, надзиратель, выстроившись во фронт, рапортует о количестве заключенных.
В Лефортове содержатся преступники против общества и убийцы. В настоящее время их здесь 390, с наименьшим наказанием в пять лет и высшим - в десять лет тюремного заключения.
Мастерские здесь не похожи на кустарные предприятия. Они скорее напоминают фабрику, крупную, мощную фабрику. Здесь пятнадцать ткацких станков, доставленных из-за границы, различные машины: аппретурные, вязальные и другие. Здесь налажено трикотажное производство. Все электрифицировано. Жужжат ремни, снуют челноки. 68 000 метров материи приготовлено для переработки в складочном помещении. 500 дамских жакетов, 2 000 дюжин головных платков изготовляется здесь в месяц и 1 000 пар перчаток в день; кроме того, ежедневно 50 пуловеров, черных с белым и синих с красным, по новому образцу из Парижа.
Восемь часов ежедневной работы. Сорок рублей месячного жалованья.
Разговаривать и петь можно сколько угодно. В свободное время можно заниматься чем угодно. Ежедневно писать письма, ежедневно получать их, а каждые две недели можно получать и посылки. При хорошем поведении приходится отбывать только половину срока заключения. Здесь только ограничены отпуска.
Здание тюрьмы, построенное еще при царском правительстве, огромно; радиусом в три этажа идут коридоры с железными балюстрадами. Посередине как будто не хватает наблюдательной вышки с часовым, стоящим у сигнальных аппаратов и готовым ежеминутно забить тревогу. Но здесь нет наблюдательных вышек - обязательной принадлежности каждой тюрьмы в Западной Европе.
В каждой камере две кровати. Камеры не голые и однообразные, как обычно: заключенные имеют право украшать их по своему усмотрению. У одного над кроватью фотография жены и ребенка в рамке; у другого - литографская цветная открытка, изображающая полуголую женщину, в одной сорочке и длинных десу, сидящую на какой-то крыше, - эротика ХIХ столетия, у третьего на столе нарисованная им самим картина. Каждый может выписать любую газету. Ведро с водой стоит в углу, к умывальнику проведен водопровод. В парикмахерской можно мыть голову, стричь бороду по своему желанию и привычке. На этот счет нет никаких ограничений, точно так же, как и в отношении одежды.
Одна из камер превращена в лавочку с колбасой, маслом, салом, чаем, папиросами, трубочным табаком и белым хлебом. Заведующий лавкой заботливо записывает в книгу каждую покупку в 5-10 копеек, - всего год тому назад он был руководителем государственного треста и ворочал миллионами.
Заведующий трикотажной мастерской, до того как попал сюда, работал по той же специальности в текстильном тресте, но, соблазненный нэпманами и затем разоблаченный ГПУ, получил шесть лет изоляции.
Молодой парень, бывший солдат, работает в мундире; он осужден на десять лет за убийство лесника, поймавшего его при попытке украсть дрова.
Мы входим в камеру, и при нашем появлении поднимается со своего сиденья человек лет шестидесяти. Редкие волосы на черепе заботливо причесаны, седая остроконечная борода тщательно приглажена. Несмотря на то, что он в халате, в нем сейчас же, с первого взгляда можно узнать старого генерала. Действительно, он был начальником железнодорожной жандармерии при царском правительстве. Он осужден за жестокое обращение со многими политическими заключенными. Принимая во внимание его возраст, его присудили только к пяти годам строгой изоляции. Из тех же соображений не был расстрелян бывший социалист, старик Окладский. Он был одним из самых старых товарищей Мартова, Плеханова и Аксельрода, и после переворота ему была доверена серьезная работа. Но при разборе секретных архивов выяснилось, что этот старый революционер в течение многих десятилетий был сотрудником охранки и выдавал своих партийных товарищей. Теперь Окладский стоит в очках у фрезерного станка, как он стоял в дни своей юности на заводе Сименса и Гальске в Петербурге. Он один из самых трудолюбивых работников среди 390 заключенных. Ему поручается исправление самых сложных повреждений в машинах. Он охотно вступает в разговоры о заре революционного движения в России, а когда его спрашивают о Ленине, он отвечает: «Его я лично не знал, он был совсем молодой, когда пришел к нам».