Тут вот еще смерть.
Раз за разом, от одного близкого человека, от третьего и от пятого я узнал, что о смерти они думают чаще, чем, например, о восхитительных, полных глубокого смысла и нескончаемой радости отношениях меж голым мужчиной и еще более голой женщиной.
Я раскрывал глаза и недоверчиво ухмылялся, как какой-нибудь Квакин из книжки «Тимур и его команда».
- Ты че? - спрашивал я, заглядывая в глаза милому собеседнику, внутренне готовый расхохотаться вместе с ним. Но он никак не хохотал.
До сих пор не хохочет.
- Да. Я все время думаю о смерти, - говорил он, нестерпимо красивый, юный, с властными скулами, полный мышц и гуттаперчевых костей.
- Тебе 25 лет, - говорил я ему. - Ты знаешь, какая жизнь длинная? Даже я не знаю. Она такая длинная, что ее пережевывать уже нет сил, глотаешь огромными кусками - но они, б…дь, стрянут в горле, дышать нечем, ни туда, ни сюда.
- Нет, - сказал он, тряхнув на ветру пушистой головой.
Листья посыпались. Я подобрал один - он был хрусток и молод: на свет проглядывались зеленые жилы, полные влаги, крови и еще не знаю чего там, лимфы, семени, сахара и соли.
- Даже за три года можно прожить три жизни! - говорил я другим, куда более взрослым. - В этом трехлетии будет удивительно много смысла, и при самом малейшем желании ты накопишь себе несметное количество амулетов и безделушек, которые можно будет нежно перебирать целую вечность, бездонное количество времени. Хоть целый год.
Иногда мне кивали в ответ с таким пронзительно понимающим видом, словно я пришел в камеру к смертнику и предложил ему восхититься стройностью сочиненного мною вчера на ночь стихотворения.
- Я чего-то не понимаю? - спросил я.
- Ты чего-то не понимаешь, - ответили мне.
- Если ты не лжешь, - добавили мне.
Неожиданно я стал вспоминать, что все наши бесшабашные пьянки, такие мне органичные, такие светлые во мне, - давно уже едва ли ни для каждого третьего моего собеседника стали единственным способом избежать кромешного ужаса, от которого уже никто не защищает: ни мама, ни ароматная юбка, ни редкая сладость побед.
Еще я стал все чаще встречать людей, которые отказываются от этих пьянок или пьют равнодушно, не глядя на стол и не пьянея, - потому что знают наверняка, что все это не избавленье, потому что белая, сорокаградусная дура, хоть жаркая она, хоть ледяная - не спасает! не хранит! не бережет! не избавит никогда от неминуемого!
Мало того - делает мысли о неминуемом настолько больнее, острее и объемнее, что хочется прекратить все это немедленно, разом, с балкона наземь. Или еще как (много ли ума надо для дурацкого дела).
Иногда мне хочется прижать дорогих моих, любимых и хороших людей к груди и дышать им в волосы, потом в глаза, потом в сердце: ведь не будет ничего! То есть - ничего плохого! Разве вам об этом не сказали?
- Если ты не лжешь, - ответили мне ледяным голосом.
- Я не лгу, - сказал я; отчего-то бровь моя вздрагивала.
- Ты не о том отвечаешь, - сказали мне неживым голосом. - Ты лжешь, что сам это не чувствуешь.
Я подумал. Насколько это возможно в моем случае. То есть несколько секунд не разговаривал, не произносил тосты, не смотрел бессмысленно в потолок, не щекотал какого-то теплого человека.
- Почему? - сказал я. - Я тоже несколько раз об этом думал. Но ничего не придумал. И поэтому я не понимаю, отчего вы, смерть подушками глуша, бессонны? Отчего не спите, прислушиваясь к себе? Отчего глаза ваши то зажмурены до кромешной слепоты, то расширены зачарованно?
Половина земного срока уходит на исступленные мысли о смерти.
Половина человеческого рассудка тратится на жуткую обиду: зачем Ты придумал так, что мы исчезаем? Исключи меня из списка, иначе я не знаю…
Другой, замечательно ясный и трезвый человек говорит мне:
- Не бывает и часа, чтоб я не вспоминал о смерти, я думаю о ней постоянно, я волнуюсь, как перед экзаменом.
Я молчу; тем более, что ответа не ждут. Мне удивительно.
«…Как перед экзаменом, - неопределенно и мрачно ерничаю я, -…со шпаргалками в носках…»
Кому там нужны наши ответы.
Тем более, что больше всего мы, наверное, боимся, что там нас никто не спросит.