Дмитрий Ольшанский
Кушать подано, но кушать не дано
О причинах народобоязни
Все было ясно: ни к чему была женитьба, ни к чему эта чужая женщина, которая ходит в капотах, зевает под вечер и крестит рот рукой.
Наконец он очнулся. Осмотрелся кругом. Окно было медное от заката.
Он посмотрел на свою руку. Над самой ладонью горел тонкий синий огонек. Он выронил огонек и понял: свечка.
Тынянов
I.
Ползешь, бывало, по улице - а они женятся.
Лимузин белый, кольца на крыше золотые, на капоте, скажем так, эффектная цветочная композиция, и толпа вокруг веселая, хорошая молодая толпа. Галстуки, брюки со стрелками, подружки невесты тщательно наштукатуренные, коллеги жениха по офису солидные, и уже второе шампанское открывают. От ЗАГСа они поедут на Воробьевы горы, там, на смотровой площадке, будет фотосъемка на фоне Москвы, а дальше скорее, скорее на Болотную площадь, на Лужков мост, где ждет уже красивое металлическое Дерево Любви. На него нужно повесить специальный замок, купленный тут же, за триста рублей. Фломастером на замке напишут самое главное - ВАЛЕРИЙ ЛЮДМИЛА LOVE, например, и еще сердечко красное пририсуют. После того, как замок окажется на металлической ветке, ключ от него полетит в Водоотводный канал, чтобы никто посторонний никогда не смог найти путь к сердцам новобрачных. На Болотной площади тоже, конечно, заказан фотограф, плюс необязательная, по приколу, дружеская видеозапись мобильными телефонами. Но это потом, а пока что они толпятся вокруг лимузина и разливают шампанское в пластиковые стаканчики.
Галь, когда поедем уже, а? Серега пишет, что нас давно уже на Поклонке ждут. Какая Поклонка, когда мы на Воробьевы сейчас! Слышь, погоди ехать, не видишь, что ли, Валерка к жене пристает! Не, Сань, я передумала за него выходить, я ж тебе всегда нравилась, возьмешь меня, Сань, пока не поздно, возьмешь? Че ты кушаешь там втихую, потерпеть, что ли, не можешь, вот когда за стол сядем - нормально покушаешь! Это когда еще, а я вообще-то сейчас кушать хочу!
Эсэмэсятся, фоткаются и смеются.
Мне и тошно, и страшно, и завидно, пока я их медленно обхожу.
II.
Я не люблю народ.
Точнее сказать, я панически боюсь его тем старообразным, комическим страхом, что многажды появлялся в русской словесности:
страхом близорукого истерика-разночинца, которого мясники в Охотном ряду принимают за шпиона и террориста из Исполнительного Комитета;
страхом проклятого родней еврея-выкреста, который первым, чуть слышит шум, выставляет в окно икону Николая Угодника;
страхом изгнанного со службы за происхождение чиновника, которому уже отказали в пайках и по первой, и по второй категории, и которого вот-вот придут уплотнять;
страхом бывшего секретаря какого-нибудь Зиновьева или Крестинского, когда от него, секретаря, лет пятнадцать спустя здоровенный румяный следователь с колхозным чубом требует подписать показания, что они с бывшим патроном сговаривались убить Калинина и Ежова;