Флика нельзя было назвать хорошим чревовещателем. Он даже не прятал рот, когда кукла «говорила».
– Итак, Малыш Флик, ты готов к сегодняшнему представлению?
– Да, папа Флик, но я надеюсь, оно будет лучше предыдущего.
– Ну конечно, будет, Малыш Флик, главное, чтобы мальчики и девочки в зале аплодировали нам! Мы лучший цирк в городе!
И Малыш Флик отвернулся, посмотрел прямо на зрителей и сказал:
– Чушь!
Выступление клоуна очень напоминало представление его отца. Сьюзан даже показалось, что она узнает некоторые шутки. Но были и весьма немаловажные отличия. Во-первых, манера выступать. Этот Флик, казалось, совсем не был уверен в себе: если его отец строил свое представление на бесконечных оскорбительных и самовлюбленных тирадах, то его сын запинался, смущался и выставлял себя на посмешище. Иногда он говорил так тихо, что его слова невозможно было разобрать за стуком дождя по брезенту шатра. «Говори погромче!» – крикнул какой-то мужчина в толпе, и вот тогда уже все рассмеялись. Флик, как и его отец, принялся оскорблять силача, говоря, что это беглый заключенный, и акробата, называя того пьяницей. Но при этом он нервно косился за кулисы, словно опасаясь, что силач или акробат выйдут на манеж и побьют его.
Во-вторых, на этот раз цирковые номера действительно оставляли желать лучшего. Если обидные комментарии прежнего Флика и вызывали смех, то лишь постольку, поскольку он указывал на несуществующие недостатки. Гимнастка завершила свой номер и удалилась за кулисы под жидкие аплодисменты.
– Я знаю, что эквилибристика не очень впечатляет, когда веревка натянута в трех футах над манежем, но для нее требуется не меньшее мастерство, чем для выступления под самым куполом цирка! – сказал Флик.
Его куклу эти слова не очень-то убедили, и Сьюзан была склонна с ней согласиться.
Но больше всего ее ужаснуло то, что этот клоун повторял выступление своего отца, то самое выступление, в конце которого лицо Флика-старшего залила кровь, он завопил и умер. Этот человек воспроизводил последние минуты из жизни своего отца, выдавая их за шутку!
На мгновение Сьюзан даже пожалела Флика, но затем зависть сменилась презрением.
– Неужели тебе ничего не нравится, Малыш Флик? – спросил у сына бедный клоун. – Может быть, хоть какое-то представление тебя порадует?
И кукла пропищала:
– Может быть, ты попробуешь?
– Я? – ответил самому себе клоун, изображая то же притворное изумление, что и его отец когда-то. – Но почему ты считаешь, что я выступлю лучше?
«Вот именно», – подумала Сьюзан.
Голова раскалывалась, во рту пересохло. Тошнота все усиливалась. И вдруг все прошло. Тошнота отступила, во рту накопилась слюна. Сьюзан облизнула губы.
Боль в голове точно усохла, сократилась до маленькой горошинки прямо за переносицей.
Флик достал несколько мячиков, собираясь жонглировать.
– Ну что, я попытаюсь? – спросил он у толпы.
– Да! – ответила кукла.
Сьюзан смотрела на него. Боль была все такой же сильной, но теперь она сосредоточилась в одном месте, и Сьюзан было знакомо это чувство, оно было ей знакомо. Пульсирующая боль за переносицей словно пыталась передать ей сообщение: «Эй, помнишь меня?» И Сьюзан контролировала это. Что-то внутри нее пробудилось, могло высвободиться.
Она не могла отвести от клоуна глаз. И он остановился. Задрожал.
Сьюзан подхватилась на ноги.
– Простите, – сказала она, ни к кому в особенности не обращаясь. – Простите, мне нужно выйти.
Она все еще смотрела на клоуна, почему она не могла отвернуться?
Рут схватила ее за руку.
– Отпусти, – прошептала Сьюзан.
– Доверься мне, – откликнулась Рут.
И теперь уже было слишком поздно, Сьюзан больше не могла сдерживаться, боль тонкой иглой пробивалась из ее головы.
Клоун не мог пошевельнуться. Мячики упали на усыпанную опилками арену. Каким-то образом ему удалось закрыть лицо ладонями.
– Нет! – крикнула Сьюзан.
Но, должно быть, никто ее не услышал. Она сама не слышала ничего, кроме вопля, наполнившего ее голову. «Поднимается, выползает на поверхность, – подумала она. – Как червь!» И при мысли об этом не смогла сдержать смех. И вопль в ее голове устремился к Флику, Сьюзан кричала, кричала, переполненная яростью: мол, он жалок, у него даже нет сына, он даже не смог завести ребенка, ему приходилось притворяться, довольствоваться деревяшкой.