Из-за усталости я испытывал гнев сильнее, чем когда-либо, чувствовал себя преданным. Я заварил кофе, но он не помог моим нервам. Я принялся мерить комнату шагами. Оставался еще один альбом. Я оставил его напоследок из-за того, что у него был особенно роскошный переплет из сафьяна с вытисненной золотистой монограммой моего дяди, ХВ, на обложке.
Внутри были самые странные и ужасные фотографии, какие мне доводилось видеть. Я не хочу сказать, что на них были запечатлены ужасы: нет, совсем наоборот.
На первый взгляд это была серия монохромных, напечатанных в сепии на гладкой полуматовой фотобумаге снимков обнаженных женщин. Задний фон был расплывчатым, туманным, будто там простиралась бесконечная пустынная даль. Первое, что поразило меня в этих фотографиях, – это то, как они передавали все детали и чувство перспективы. Они казались трехмерными.
Запечатленные на снимках женщины все были молоды, некоторые из них едва вышли из подросткового возраста. Они были изображены в полный рост – некоторые сидели на корточках, другие стояли, одна лежала на кровати в окружении смятых покрывал. Девушки были стройными и красивыми, но фотографии не были порнографическими, они вовсе не вызывали возбуждения. На каждом лице был страх. Все они в ужасе смотрели прямо в камеру. Фотографии были такого качества, что изображения казались почти осязаемыми. Глаза девушек были широко раскрыты и пусты, словно бы им никогда больше было не познать счастья. Бескрайняя тень, клубящаяся за ними, будто собиралась поглотить их, а смятые покрывала на кровати девушки, казалось, готовы были ожить и задушить ее.
Тяжело было на них смотреть, но еще тяжелее было отвести взгляд, настолько яркими, завораживающими казались эти снимки. Изображения были неподвижны, но, казалось, вот-вот задвигаются, будто модели лишь застыли на время. Это напомнило мне о том, как я видел в больнице тело своей матери. Я знал, что она больше никогда не будет двигаться, но почему-то продолжал ждать этого, и разум играл со мной шутки, когда я смотрел на тело.
Последнее изображение в альбоме поразило меня больше остальных. На нем была запечатлена девушка, обнаженная, как и остальные, с длинными светлыми волосами, которая, казалось, пыталась убежать от фотоаппарата, но обернулась и в ужасе посмотрела на преследователя. Задний фон на этом снимке был четче, чем на остальных: лес с деревьями, растворяющимися в бесконечной серой дали. Трехмерность фотографии создавала иллюзию пространства по другую сторону, будто стоило мне протянуть руку – и я прошел бы сквозь поверхность фотоснимка и оказался в этой холодной бездне. Камера видела то, чего не видела девушка, – древесный корень, огромной черной змеей выползший на ее путь. В следующий после того, как был сделан снимок, миг девушка споткнулась бы и упала головой вперед на холодную серую лесную землю.
Мне следовало закрыть альбом и вернуться к своей жизни, но фотография не отпускала меня. Что-то в лице девушки казалось знакомым. Через недолгое время я осознал, что смотрел на Л. В., модель для картины моего дяди.
Кто такая эта Л. В.? Какое место она занимала в дядиной жизни? Я должен был прояснить этот вопрос. Я принялся перебирать бумаги, которые забрал из письменного стола. Вдруг я вспомнил о письмах, перевязанных резинкой, на которые едва глянул. Они были написаны фиолетовыми чернилами на бледно-голубой бумаге, некоторые конверты украшены грубо нарисованными цветами. Они были адресованы дяде Хьюберту, проживавшему в Глеб-Плейс, Челси.
Это были любовные письма, подписанные «Лейла». Наверное, это и была Л. В. Это подтверждалось и тем, что она упоминала в письме о своей работе в театре, кино и на телевидении. Л. В. была актрисой, как можно было понять по портрету, как и Лейла.