Кажется я понял, что ты имеешь в виду. Я вспомнил одну поездку в Хайфу. Какой-то чиновник, по-моему чуть ли не заместитель мэра Хайфы, в любом случае, судя по жилищу, человек богатый, позвонил на склад и сказал, что мы можем забрать для бедных олимов его холодильник — «почти новый». Он жил в пентхаузе, на четвертом или пятом этаже, холодильник оказался неподъемным и весьма пожилым чудовищем местного производства и нужно знать, что такое лестницы в Израильских домах (в лифт этот монстр не вошёл), чтобы представить, как, мягко выражаясь — намучились мы с напарником. Самое пикантное в этой истории, что холодильник оказался неработающим.
«Зачем же он позвал нас?» — спросил я Шрагу.
«Наверное не хотел платить рабочим, чтобы его вывезти на свалку» — объяснил тот.
Примечательный случай, не правда ли.
Впрочем пора рассказать о главных героях этого отступления. Шрага и Абрахам не могли принадлежать к славному ордену «сабра», так как появились на свет не в Палестине и еще до образования государства Израиль, хотя и присутствовали при его рождении и способствовали родам изнутри, прибыв нелегально в Палестину сразу после Второй мировой из Польши. Абрахам из концлагеря, Шрага из Армии Крайовой. Оба продолжили войну в Палестине, да и после провозглашения Израиля воевали, сначала сами, потом их дети. Шрага потерял одного сына в шестидневной войне, второй остался калекой после войны «Йом Кипур».
Они по своему опекали нашу семью, и если мы не подружились — мешал между прочим и языковой барьер, стоило послушать как мы общались на иврито-польско-русском языке — то испытывали к нам большую симпатию, которой так не хватало в Израиле.
Я думаю, что Ира могла бы здесь добавить — «Показной доброжелательности нам хватало с избытком, не было желания приблизиться. Так улыбаются далеким родственникам из провинции, думая про себя — зачем вас только принесло».
Я — Мы варились в основном в олимовской и около-олимовской среде и общались с теми, кто вертелся вокруг, использовал и наживался на олимах. Но согласись — на примере Шраги и Абрахама — были хорошие люди в Израиле и наверное их было больше, чем мы встретили.
Ира — Конечно были, но что это доказывает? Местячковость остается. В местечках черты оседлости жили рядом Тевье Молочник и Буба Касторский, Бабель и Беня Крик…
Я — Погоди, ты уже добралась до Одессы — неужели и этот славный город ты называешь местечком?
Ира — Конечно! Одесса и Кишинев, Касриловка и Егупец — не столько географическое, сколько психологическое понятие. Местячковость — это черты характера, впитанные с молоком матери и, согласно учению Мичурина, воспитанные окружающей средой. Исторически оправданное постоянное осознание обособленности, превратилось в чувство особенности, сбивание вместе «… чтобы не пропасть поодиночке…» в «мишпуху», родственность превратилась в мафиозность. Одно из крайних проявлений местячковости — Одесса.
Бунин назвал Одессу фабрикой пошлости. В «мишпухе», со своими можно позволить себе небрежность, раскованность, даже безвкусицу. Безвкусица, если она доминирует, становится пошлостью. Например в книгах Бабеля, знаменитый одесский сленг был ещё новинкой, в устах Розенбаума или Шафутинского это уже верх пошлости. Замкнутые «мишпухи» Одессы рождали пошляков и все, что связано со спецификой Одессы — пошло. Одно выражение «Слушай сюда» чего стоит.
Одесса переехала на Брайтон и родила Вилли Токарева и Любочку Успенскую. В Израиль приехали евреи из Кишинева, Бендер и Бердичева (ехали не всегда самые лучшие) и превратили его в местечко на берегу Средиземного моря.