Сейчас наш естествоиспытатель пытался напоить несговорчивого пациента настоем собственного приготовления. Если учесть, что пациент перед этим действом был вымазан дегтем для излечения струпьев и болячек, во множестве покрывающих тело, освобожден от бороды и волосьев, покрывающих тело при помощи не слишком острой бритвы и бронзовых ножниц, что само по себе процедура малоприятная… Ну, не удивляюсь я, что патриарх мычал и вырывался. На громкие вопли сил у него уже не хватало. Наверно, бедняга всерьез думал о том, что лучше бы его сожрали шакалы, чем такое издевательство терпеть неизвестно зачем. Рома, вконец утомленный вредным дедом, зажал ему железными пальцами нос, и когда тот раскрыл пасть с гнилыми пеньками зубов, щедро плеснул туда эликсира – как Олень скипидара в топку домны. Дед закатил томно глазки, и… заснул сном младенца.
— Больного зафиксировать, отложить в медпункте на свободную койку (слава Богу, свободными в медпункте были все четыре койко-места). Обложить пиретрумом во избежание распространения вошей. О состоянии докладывать каждые четыре часа! — изрек юный эскулап тоном доброго врача психушки, наконец-то успокоившего буйного сумасшедшего, и с видом честно исполнившего свой долг, и пошел ко мне, где и поинтересовался:
— Когда будем осматривать вновь прибывших и производить санобработку? Я как медик категорически настаиваю на поголовной деинсектизации и профилактической санобработке контингента…
— Ты их потом по всему Уралу ловить будешь, как Шарик зайца из мультика, чтобы тому фото отдать! — тут же оскалилась оказавшаяся неподалеку Иринка Матниязова – язва номер два лагеря, неустанно бьющаяся за пальму первенства с Антоном Кимом.
— Брысь, антисанитарная пропаганда! — озлился на нее Финкель, и снова обращаясь ко мне, тем же профессорским тоном продолжил. — Я категорически настаиваю на скорейшей обработке, во избежание инфекций кожных и легочных, а также иных…
— Цыц ты, пан прохфессор! — снова встряла Матниязова, и, не давая продолжить ему, затараторила о необходимости срочного подвоза к возглавляемому ей объекту первичной обработки ножей, воды и прочего, прочего, прочего…
— Лучше бы ты говорила по-татарски… — вздохнул я тяжко.
— Зачем? Разве вы по – татарски понимаете? — остановила поток и извержение Ирина.
— Я все равно в твоем словесном потоке понять ничего не могу, а так было бы не так обидно, все-таки – незнакомый язык…
— Помедленнее надо, обстоятельнее надо, ты не абы кто, а женщина-руководитель, — поучающе-назидательным тоном произнес Финкель.
— Зараза! Я тебя сейчас – и медленно, и обстоятельно… Грохну гада! — заорала Иришка, готовая отстаивать свою, как, казалось бы, поруганную честь и авторитет, вручную – ну не дурочка и подраться у нас Ирина.
— Ну, грохнешь… — этак раздумчиво обронил хитрый Ромка. — А колье заказанное тебе медведи в благодарность за освобождение от санобработки сделают. Уж они-то расстараются!
— Ну, Ромочка, прости, не подумала, пошутила, — сразу завиляла хвостом любительница побрякушек. — А какая девушка их не любит? Я так, не подумавши, а как ты думаешь, если по центру – и яшмой пустить цепочку камешков, и сережечки из яшмы ма-а-ленькие совсем, мне дядька Кремень уже обточил такие миленькие камушки, а уж я, я тебе футляр для скрипки, как ты просил, такой сошью – ахнешь… — потихоньку оттаскивая от меня Финкеля, соловьем разливалась хитрюга.