— Это ей Рома подарил!
— А она играть-то умеет?
— Все равно не поверишь. Слушай.
У части артисток в руках натуральные кастаньеты, смотрю даже медные тарелки и треугольник в наличии, ну, и конечно – барабаны…
Народ тихо шушукается, кряхтит, усаживаясь поудобнее… чисто зал консерватории перед выступлением всемирно известного, очень, очень знаменитого маэстро. Молчим. Пауза становится напряженной, вот-вот начнут шушукаться снова. Но… Роман поднимает медленно руку со смычком, и с подъемом руки, медленно-медленно набирая темп, из-за наших спин раздается рокот… кажется – что-то типа турецкого барабана. И в ритм Болеро незаметно попадают, нет, не попадают, просто падают души сидящих у костра. Тот кто слышал это произведение в настоящем концертном зале согласится со мной – это забирает. Это – что-то. Что ж тогда говорить о влиянии этой музыки на первобытных! Мы и сами, избалованные качеством звука и обилием слышанного, сидим, притихнув, подавленные нарастающим грозным ритмом. Лада ведет мелодию второго голоса, не сбиваясь, поддерживая основную, ведомую ее учителем. Тема, в нашем времени исполняемая духовыми, прекрасно слушается в обработке Финкеля и на скрипке. Барабаны не стучат – они ревут, выводя мощный ритм за пределы атмосферы, куда-то в предвечную высь. Магия в чистом виде.
Кончается Болеро. И… вечер сюрпризов не закончен. Роман берет гитару… Следом, после малого перерыва, грянуло Фанданго! Так вот зачем делались кастаньеты! Их треск тоже сливается, как и рокот барабанов в один слитный звук, накрывает и уносит за собой. В освещенный круг врываются Лена и Ирина, и начинают танец. Движение юных девичьих тел завораживает не меньше музыки… тряхнуть, что ли стариной? Ребята прихлопывают в ладоши, с каждой секундой громче и громче – это уже как один человек, сопровождает мелодию ударами ладоней все племя. А, была – не была, вскакиваю, и в меру своих скромных сил, сопровождаю танец девчат, стараясь оттенять их огненные па. А искры костра взмывают к небу, и обвивают танцующих. И мы, танцуя, улетаем в жаркую испанскую ночь, и во все этой ночи никого, только мы и мелодия, несущая нас.
Кончается музыка. Мы обессиленно падаем на щебень. Мдя. Сам от себя не ожидал – закружило. И вот, поди ж ты, ни капли усталости. Наверно эликсир подействовал.
Смотрю на окружающих. Оркестрантки – довольны. Блаженствуют в лучах славы. Мои ребята никогда не чурались прекрасного, но их реакция попроще. Племя Ночи, из числа не участвовавших в оркестровой группе – просто лучатся удовольствием – знай мол, наших! Им – не внове слушать, просто наслаждаются. А вот дети мамонта и кремнеземовые наши… понятно – культурный шок в тяжелой форме. Вождь подползает к нашей Маде, и с переводом Эльвиры – она лучше всех общается с неандертальцами, сразу на вербальном и невербальном уровне, просит ее простить их за дикую выходку утром, говорит, что теперь понимает, почему их называют детьми Ночи – раз Ночь так благоволит к ним и дает такую магию, от которой слышишь поступь мамонтов по степи, бег стад бизонов при кочевье, рев смилодона на охоте… Э, дружок, да ты поэт, однако! Понять его можно – он тоже художник, только работает по камню, значит, тонко способен чувствовать искусство.
Пока в наших краях народ постигал первые азы наук под руководством моим и учеников моих, ставших неожиданно для себя тоже учителями, с Забайкальских гор, из-за Байкала через степи и тайгу пробирались к обжитым местам две команды – из двух и двадцати человек.
Почти потерявшие надежду на встречу с людьми вообще, зека были рады и на встречу с конвоем и увеличение срока. Пройдя по знакомому распадку до места рудничного поселка, толпа в двадцать человек обнаружила такие же дикие камни и тайгу, как на месте переброса. Не изуродованным наукой мозгам бывших сидельцев, никак было не понять, куда их закинуло. Один только угодивший за решетку из-за ДТП студент пятого курса иркутского мединститута Славик Второв выдал предположение о переносе во времени и пространстве. Когда озверевшие от неожиданной подлянки судьбы сокамерники попытались у него выяснить, что это такое, и с чем его едят, от ответа отмахнулся, заявив, что он и сам – не понимает, а только лишь предполагает.