— Выключи верхний свет, — крикнула я из ванной, — и задерни шторы.
Удивленно промедлив мгновение, он послушался.
— Закрой глаза, — крикнула я.
Когда я вышла в спальню, он сидел, сложив на груди руки, глаза у него были закрыты.
Я скинула халат.
— Открой глаза.
Это было мгновение ошеломляющей возможности. По его лицу разлилась благодарность, словно я выполнила обещание, то самое, из-за которого он давно уже корил себя, что взял. Но долго оно не продлилось. Оно тут же умерло, и я поняла, что совершила катастрофическую ошибку. Но я знала и еще кое-что. Он побагровел. Голова у него почти непроизвольно дернулась, руки смяли газету.
— Сними эту чертову штуку.
Теплый весенний ветер взъерошил ему волосы. В свете фонарей с улицы мерцали шрамы у него на запястьях. Я придвинулась ближе.
41
Все — лишь подготовка. Я еще отправлялась на ночные прогулки, но уже не в том районе, где жил Роберт. Я забредала все дальше на юг, все ближе и ближе подбираясь к кратеру посреди Манхэттена. В темноте я ела голубей. Однажды ночью, через много часов после заката, я подошла к заграждению и носом прижалась к холодной стали решетки. Я мало что видела внизу, но ощущала пустое пространство и то, что оно хранило. Раньше я никогда не ходила к эпицентру трагедии. Раньше мне не хотелось. Я дала тьме из той ямы подняться ко мне, пока она не закружилась у меня перед глазами. И я обнаружила, что это вовсе не пустая чернота.
Вскоре я почувствовала рядом с собой еще кого-то. Я стояла в сотне ярдов от угла котлована, на пересечении двух улиц. Под прямым углом к моему заграждению подходило еще одно, и там, в сотне ярдов или около того, по прилегающей улице кто-то еще смотрел на провал. Родственные души, но я была голодна. Мне надоели голуби. Неизвестный маячил в сгущающихся тенях у заграждения, смутный абрис человека вообще, но его личность была мне не важна. Не важна раса, вера или пол. Мои шаги ускорились. Обходя заграждение по периметру, я достигла угла. Я выискивала таблички, белые стрелки в полумраке. Названия улиц утратили свой смысл. Свернув направо, я посмотрела вдаль, туда, где улица вливалась в Вестсайд-хайвей. Там, на углу, стояло здание, где помещались офисы «Часа». Ближе ко мне, у самого заграждения стоял человек, сосуд плоти и крови. По улице ко мне медленно приближалась патрульная машина. Как раз когда свет фар лег на этого ночного гостя, я отступила в тень. А свет пополз вверх по ногам к голове, которая была огромной.
Я едва не выкрикнула его имя. Фары высветили лицо, затем самого человека, который пристально смотрел в провал, упиваясь его пустотой, как до того я сама. Потом, когда машина проехала мимо, его тело начало поворачиваться ко мне. Из последних сил я оттолкнулась от решетки. Я побежала на юг, к оконечности острова, и не оглядывалась, пока не достигла беспокойной воды у края парка. В Бэттери-парк я провела до рассвета, каждую секунду ожидая его появления.
Книга XI
ДВАДЦАТЫЙ ЭТАЖ
42
Господин, страх охватил наши офисы. Говоря «страх», я имею в виду ту странную разновидность ужаса, какого тут никто, по всей видимости, не испытывал раньше. Как вам известно, прежде я полагал, что властители этого места выше подобных постыдных переживаний. Ужас — удел рабов. Даже в тот день, когда нам пришлось эвакуироваться, когда небо рухнуло нам на головы, неподдельной паники я не припоминаю. А теперь, после того как тут побывали вы, я вижу истинную сущность этих людей: они марионетки страха. Какое открытие! У них семизначные оклады, а они шарахаются от собственной тени. Их подчиненных уносит болезнь, которую они называют «изнурительным недугом». Случилось еще одно «самоубийство». Они отпускают глупые шутки о проблемах со звуком и спрашивают друг у друга, не сказали ли сейчас, да, вот прямо сейчас, что-то из шахты вентиляции в уборной. И сами о том не подозревая, они вворачивают строки из твоей песни в свои фразы — так американские подростки употребляют слова «вроде» и «типа» — добропожаловательные коврики у порога, который, возможно, переступят мысли.
И меня гнетет ужас, который я должен обуздывать. Такую цену я плачу. Видя, как Эдвард Принц запирается в офисе и задергивает занавески, я боюсь, что ситуация критически обострилась, что люди за пределами нашего офиса узнают о странностях, творящихся в «Часе», и начнут ставить палки в колеса нашего предприятия. Принц — не просто телезвезда. Он символ Америки, подкрепляемый тремя поколениями корпорационных долларов, и если в городскую желтую прессу просочится, что у него душевная болезнь или что похуже, что он отказывается лечиться и ни с кем не разговаривает… Стоит пронюхать про это здешним газетчикам, и уже через несколько минут эта новость разлетится по всей стране, да что там — по всему миру, и к нам постучатся гости, которые вас совсем не порадуют.