И вот, пожалуйста, он здесь, развеваются полы пиджака.
— Ох, Иэн! — вырвалось у меня.
— Обними меня, Лина.
Только Иэн звал меня так. У меня возникло дурацкое чувство, что мои руки пройдут сквозь него, словно он из воздуха, но когда я его коснулась, он был материальным и плотным, и какое меня озарило счастье! Он повел меня к дивану, усадил.
— Ты отрастила кудри, — сказал он. — Не стану утверждать, что это плохо, но поражает. Ты всегда была наименее кудрявой в офисе. Такое отсутствие изгибов почти пугало.
— А ты сумасшедший, но все равно спасибо.
— Не за что. Так здорово тебя видеть. Тонкую Синюю Линию.
— Назвал бы меня ради разнообразия настоящим именем.
Тут он поморщился.
— Только не это. Следовало бы расстрелять твоих неверующих родителей за то, что так тебя назвали. И вообще в песне оно не так произносится. — И он напел, как делал это сотню раз раньше: «Эванджелин из Маритайм медленно сходит с ума».
Старая игра, мы играли в нее десяток пьяных вечеров в барах.
— Что сделано, то сделано, Иэн.
— Ты именно это сказала, убив подругу?
Его слова пронзили меня как нож. Мне хотелось ответить. Я начала заикаться.
— Ты… ты знаешь…
— Ну да. Но мы ушли от темы. От твоей новой кудрявости. Очень привлекательно. Очень сексуально. А как кудри нашему мастеру поварешек?
Его вопрос не был шуткой. Прозвучал шутливо, но таилась за ним серьезность. Как только я посерьезнела, он тоже изменился. Такой уж он человек.
— Плохо ему, Иэн.
Вздох — словно по вентиляционной шахте пронесся порыв ветра. Он обнял меня за плечи.
— Я видел, что они с ним сделали. Я тут был.
— Они? — Он глубоко меня задел. Иэн, этот бессмысленный плод моего воображения. — Он же пытался покончить жизнь самоубийством. Не говори гадостей.
Взглядом он дал мне понять, что я ошибаюсь.
— Они — такие же, как ты. Они забрали у него кровь, Лина. Но не убили его.
В голове у меня стало пусто.
— Кто?
— Твои друзья, — терпеливо ответил Иэн.
Я долгое время не отрываясь смотрела на призрака, но все-таки сказала наконец:
— Ты знаешь, что со мной случилось, Иэн?
— Я слышал, он зовет тебя Блудницей Вавилонской, точно старозаветный проповедник.
— Ты знаешь, что я сделала?
Лицо его стало печальным. И на мою ярость пролилось облегчение. Кто-то еще (пусть этот кто-то обитает лишь в моем воображении) знает, что со мной случилось.
Он коснулся пальцем своей груди.
— Это разбило мне сердце.
— Как мне больно, что тебя нет.
Иэн мягко улыбнулся.
— Но я же здесь.
Согнувшись пополам, я закрыла лицо руками. Я рыдала у него на плече. Он растирал мне шею. И заговорил неожиданно мягко:
— Когда при мне кто-то говорил, как ему хочется вырваться из наезженной колеи, из своей жизни, я никогда, по сути, не понимал. Мне, наоборот, хотелось погрузиться в нее глубже. Я никогда не искал выхода. Ни на минуту. Какая досада, что я мертв.
Боль вырвалась из меня почти криком.
— Но и ты тоже изменилась, Лина. Ты тоже умерла.
— Разве?
— Определенно. И не раз.
— Значит, я призрак.
— Черт, нет. Нечто много худшее.
— Что?! — воскликнула я. Я правда желала знать.
— Ты то, что раньше называли богиней — в самом страшном смысле этого слова.
Его слова глубоко проникли в меня, успокоили. В этом весь Иэн. У меня не было причин ему верить. Но я позволила себе верить, что он существует и наделен особой мудростью. Я села прямее, и он протянул мне носовой платок.
— Я кое-что должна у тебя спросить, Иэн.
Он кивнул, точно мы подошли к самой сути разговора.
— Они ведь меня ждут, так?
Иэн кивнул.
— Они как кошки. Раз их покормишь, и они от тебя не отстанут. Всегда будут ошиваться поблизости. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Они будут тут до последнего дня, последнего часа. Разве ты не знала? Двадцатый этаж — их дом родной.
— Царство Торгу.
— Он использует их желания, как использует желания всех, кто когда-либо был убит. Использует их жажду быть услышанными. Все умершие хотят говорить. Он это знает. Ему ведом их ужас перед тишиной.