Но сбежав под палящее солнце в тот майский полдень, когда кондиционеры плевались с натуги и текли от ужаса, она не смогла найти никаких следов своего поставщика. Поспрашивала в округе. Несколько старушек вспомнили «африканского джентльмена» и его жену Дейзи, хотя фамилия Флеркис им ничего не говорила. Конечно, она была настоящей не более, чем ее собственная, то есть так называемый Флеркис напрасно искал бы так называемую Сьюзан Киттенплен.
День клонился к вечеру. Сыновья уже, наверное, вернулись домой. Мужу требуется ужин и общество. Нельзя вечно слоняться по Бронксу, преследуя фантом. Джулия сама понимала, насколько тщетны ее поиски. Ей нужно было приободриться, и Флеркис тут бы помог. Он напомнил бы ей о том времени, когда она шла на крайние меры, чтобы залечить жестокие раны. Деморализованная, Джулия вернулась на вокзал. В семь вечера температура на Гранд-Конкорс поднялась почти до девяноста пяти градусов по Фаренгейту. «Что за жалкая планета, — думала Джулия. — Убейте нас, и делу конец». Попрошайки распадались в жарком мареве. Шелест голосов накатывал и стихал шипением, клацаньем и лязгом шумного и умирающего дня. Урча, подкатил по рельсам поезд. Она моргнула. В последнее время, закрывая глаза, она видела страшные вещи, поэтому старалась не смыкать веки. Поезд втянулся на станцию, двери открылись, Джулия потерла глаза. Кто-то тронул ее за плечо.
— Сьюзан? — поинтересовался престарелый «африканский джентльмен».
Скоро придет Торгу, поэтому необходимо успеть записать эти мысли.
Никак не могу стряхнуть ощущение, что это, возможно, мое последнее утро на белом свете. Глупость какая. Когда я был ребенком, у меня случались такие ложные предчувствия. Я рассказывал маме, а она винила учителя, что он растравливает мою природную мрачность книжками с несчастливым концом. Каким-то образом я это перерос. Позже, во Вьетнаме, я недолгое время дурачил себя, будто наделен даром предвидения и могу предсказать час и минуту собственной смерти. Я умел выискивать знаки, как одна моя незамужняя тетушка, и в голове вдруг вспыхивало озарение: я умру в кустах; я умру в пятницу; я никогда не увижу ту или эту женщину. Потом, как в детстве, игра в угадайку утратила свою власть. Но сейчас с удвоенной силой вернулась, поэтому спешу составить новый вариант последней воли и завещания.
Настоящее завещание, конечно, уже существует, все мое имущество (вино, книги и произведения искусства) отойдут бывшей жене и детям. Юрист по правам наследования — мой хороший друг, он составил вполне законный юридический документ, поэтому мне не надо бояться, что данный дневник как-то его аннулирует, разве что в психологическом плане. По материалам дневника у моей семьи наверняка сложится неоднозначное обо мне впечатление, которое останется с ними надолго, на некоторое время он их расстроит. У них зародится подозрение о надвигающемся маразме, и эта мысль терзает меня. Тело мое сдает, но разум крепок, и мне неприятна мысль о наследии, основанном на обмане и дезинформации. Проще было бы сжечь дневник целиком и упокоиться в молчании, но такой путь пошел бы вразрез принципами безукоризненной журналистской честности, которых я придерживался десятилетиями. Поэтому родным и близким придется немного пострадать. Но если быть честным, последний рассказ о моих мыслях перед встречей с этим психопатом (я решился все-таки на план Джулии Барнс) предназначен не для членов моей семьи. И не для массового зрителя, который последние сорок лет видел меня по телевидению, из них тридцать — в «Часе». Он — для горстки друзей и доверенных лиц, которые составляли мой круг общения в этом городе. И возможно, ради горстки других — городских снобов и сумасшедших, которые не слишком меня любили в силу моей профессии и которые уже не слишком высокого мнения обо мне, хотя я никогда не поддавался на их насмешки над телевидением, хорошо послужившим и мне, и аудитории. Читая эти строки, они получат все нужные средства, дабы прикончить мою репутацию, саму память о том, чего мне удалось достичь, и погрести их под грудой критиканского мусора. Но пусть только попробуют. Я плюю в коллективное лицо этой своры провинциалов большого города.