Входя в стеклянные двери, я провела глупый тест, основанный на единственном достоверном факте, который почерпнула из хоррора и идиотской мистики. Я поискала зеркало и тут же его нашла. Оно тянулось во всю стену вестибюля. Я в ужасе застыла. Торгу ясно в нем отражался. К несчастью, и я тоже. Ничто в этом отеле не потрясло бы меня в этот момент больше, чем моя собственная физиономия. Я едва не расплакалась. Я не успела принять ванну, я не расчесала волосы, которые от ночной сырости начали завиваться, у меня тушь потекла, на одежде у меня иголки, блузка выбилась из брюк. А вот в отражении Торгу чувствовалась эксцентричная элегантность. Я разозлилась на себя за собственную неопрятность и на Стима с его смехотворными книжками. И решила снова превратиться в профессионала. Достав из кармана кольцо Роберта, я надела его на палец. Во мне нарастала решимость. Торгу даст мне интервью, наш сюжет получит «Эмми», и даже Локайеру придется похвалить меня на банкете по случаю вручения премии.
9
Я наспех привела себя в порядок: переоделась в туалете при вестибюле, умылась и чуть подкрасилась. Прическу уже не поправить, поэтому пришлось завязать волосы в узел. Нас ждал на удивление хороший обед: жареная курица с мамалыгой, какая-то разновидность поленты, салат из помидоров с огурцами и овечьим сыром. Торгу открыл вино из собственных подвалов, на сей раз французское, очень старое и, без сомнения, роскошное «Шато Марго» шестьдесят третьего года, и я почувствовала себя увереннее. Наконец-то он начал вести себя как могущественный и преуспевающий глава преступного синдиката. Разумеется, я заметила отсутствие прислуги, но решила, что из-за нашего позднего приезда и потребности Торгу в абсолютной конфиденциальности разговора, их отсутствие как раз логично. Прислуге приказали приготовить обед и отпустили спать.
В дань вежливости и небольшому флирту Торгу похвалил распятие Клемми. Мне оно показалось старым хламом, но Торгу, похоже, понравилось, поэтому я дала рассмотреть его получше. Он слегка расчувствовался.
— Какое бремя людских страданий стоит за этим символом. Вам это известно?
— Вы про испанскую инквизицию? Или про крестовые походы?
Он вздохнул.
— Я говорю про общую сумму невероятных мук и страшнейших преступлений, причиненных равно верующим и неверующим под сенью этой простой пиктограммы.
Господи помилуй, к чему он клонит?
— Вы хотите сказать, что у религий жестокая история?
Он помешкал, словно бы мои слова так же его озадачили, как его — меня.
— Вы правда не понимаете? Одни только гонения во времена римского императора Диоклетиана, его репрессии против первых христиан заполнили бы устье Дуная кровью. Полторы тысячи лет спустя Тридцатилетняя война заполнила бы море. Этого не выразить словами.
«Странное заявление, но типичное для этого лицедея, — подумала я. — Но его стоит запомнить как возможный вопрос в интервью. Указывают ли его рассуждения на вину, которую он испытывает за совершенные им убийства? Или я ударяюсь в мелодраму?»