И более всего мне нужна была сотовая связь. Если бы я только поговорила с Робертом, с кем угодно, все встало бы на свои места. Наконец я не выдержала:
— Будьте добры, завтра отвезите меня куда-нибудь, где был бы нормальный сигнал сотовой связи. Мне нужно позвонить домой. — Я для простоты солгала: — Мой отец в больнице на операции. Был в больнице.
Торгу с двусмысленным сочувствием хмыкнул.
— Но мы ведь договорились, что переговоры останутся в секрете, пока мы не придем к соглашению.
— Я собираюсь звонить по личному делу, мистер Торгу.
В его глазах мелькнула обида. Он вытер губы салфеткой.
— Ваши близкие могут связаться с вашими коллегами и выдать какие-нибудь сведения, пагубные для моего благополучия, разве нет?
— Сомневаюсь. Не могли бы вы быть благоразумнее?
— Я ничего не знаю об этих новых технологиях, — попытался он зайти с другой стороны.
Я посмотрела на чудо техники, древнюю видеокамеру, потом перевела взгляд на него. Он препарировал отбивную. Он жевал.
— Это случайно не ваше? — Я указала на камеру.
Он стукнул приборами по столу, потом вздохнул, уставившись на меня с такой решимостью, будто принял какое-то решение.
— Это дело рук Олестру. Он доложил, что оборудование работает. Мне показалось, оно поможет вашей работе.
«Тот самый Олестру, — подумала я, — который заманил меня сюда, который заблудился с каким-то норвежским журналистом, которого, вероятно, вообще не существует». Я положила салфетку возле тарелки.
— Мне бы хотелось с ним познакомиться.
Торгу смотрел на меня со все растущей холодностью.
— Он недоступен.
— Конечно, он недоступен! — вырвалось у меня. — Потому что нереален, черт побери!
И тут же я пожалела о своей вспышке, не из-за него, а из-за себя самой. Я чувствовала, как погружаюсь в отчаяние.
— Он совершенно реален. Он дал мне то, что требовалось. Как только я попросил. — Он хлопнул в ладоши, и я едва не подпрыгнула. Кровь громко стучала у меня в ушах. — Эту камеру.
— Она… она устаревшая, — пробормотала я.
— Мечи тоже, — отозвался он. — Но ведь они свое дело делают.
Это угроза? Я не стала выяснять. Сжав руки на коленях, я посмотрела ему прямо в глаза.
— Думаю, мне следует говорить начистоту, мистер Торгу. Вы не подходите для участия в моей программе.
Он ответил жутковатой синезубой вкрадчивой улыбкой.
— Могу я узнать причину?
Я почувствовала, как кровь приливает к моим щекам. Сухожилия у меня в груди и в руках словно затянуло узлом, волосы упали мне на лицо. Я смахнула со лба кудри. Чтобы унять все растущее напряжение, я отпила вина. С этого момента мне оставалось несколько вариантов, некоторые исключительно женственные. Кое-кто из моих коллег готов в качестве последнего средства даже расплакаться, лишь бы добиться своего. Я знаю одну женщину (она работает в газете), которая напекла печенье для целой компании воспитательниц детского сада из Восточной Германии, а после намеренно разрыдалась, когда они не купились на сладкое. Она получила доступ к их файлам. Другие прибегают к глубоким вырезам, агрессивному флирту или эмоциональному шантажу. Я обычно становлюсь стервозной.
— Наша программа выходит в эфир уже три десятилетия, мистер Торгу. У нас нюх на сюжеты, так мы определяем, какой удастся, какой нет.
— Три десятилетия, — насмешливо повторил он. — Надо же. Так долго?
Он вернулся к еде. Его огромные лапищи сжимали приборы, словно специально для него изготовленные: трезубую вилку и большой кухонный нож с зубчиками. Нет, «приборы» тут неподходящее слово. Они были изготовлены не из серебра или нержавеющей стали. Металл казался темным, с ржавым отблеском. Нож — так тот просто выглядел древним. Я никогда ничего подобного не видела. Мне в голову бы не пришло, что кто-то может пользоваться таким за обедом. Не в силах отвести взгляд, я следила за переходом пищи — от клинка к вилке и к пальцам, обхватившим их как лианы. Торгу сглотнул, и мне показалось, что вид у него стал чуточку моложе, морщины на лбу разгладились, даже в седых волосах появились черные пряди. Но его зубы, которые к концу вчерашнего вечера уже не казались такими черными, сейчас поблескивали, словно заново покрытые свежим слоем тьмы.