— Я до трех утра тут вчера торчал, — стащив мой кекс, он плюхнулся на твой голубой диванчик. — Плевать, что дома у меня двухлетний ребенок. Плевать, что моя трехлетняя дочка всю ночь плачет и требует папу. И плевать, что жена опасается за мое здоровье и хочет, чтобы я уволился и нашел работу с нормальным графиком. Плевать на все эти мелочи. Я торчал тут как привязанный.
— Конечно, конечно, — эхом откликнулась ты в порядке моральной поддержки.
— Ты как всегда сама доброта, Эвангелина, — ответил тебе Иэн.
Перед тем как съесть мой кекс, он снял пиджак (из чистой шерсти), слишком теплый для конца августа; но я уверен, ему хотелось покрасоваться в нем еще до начала сезона, устроить ему тестовый прогон, собрать пару-тройку комплиментов, поработать над общим впечатлением. Иэн поразглагольствовал о последних провалах и поражениях в своей кампании за место полноценного продюсера в штате у Блэнта (неосуществимая мечта, если хочешь знать мое мнение). А потом сообщил:
— Я нашел ему потрясающий персонаж, чернокожего с Гарвардским дипломом, который к тому же еще и конторский мошенник, заработавший чертову прорву денег на продаже липовых акций тысячам средних американских пенсионеров, которые потеряли свои накопления на старость. И притом типчик еще даже «Таймс» интервью не дал.
Когда кто-то в коридорах нашей программы излагает идею сюжета ролика, я полагаю, что такт требует охать и ахать, и не важно, считаю ли я хорошей саму историю, и ты, Эвангелина, эту точку зрения разделяешь. Но тот сюжет действительно казался удачным, поэтому мы охали и ахали с искренним энтузиазмом, что он оценил и продолжил:
— Интервью мы заполучили. Как ни неприятно признавать, Блэнт сработал блестяще. Он похвастался Бобу Роджерсу, а Роджерс захлебнулся слюной и сказал, что поставит его заглавным в первой передаче сезона, ну и конечно, я щелкнул каблуками и сел работать. Я написал великолепный сценарий. Уйма гениальных находок. Как я и говорил, я ушел домой в три (в три утра!), друзья мои, и вернулся в эту контору, которую, должен сказать, начинаю от души презирать, к восьми утра. — Иэн ждал, чтобы мы поморщились и охнули, что мы и сделали. — Понимаете, к чему я клоню? Уйти в три, встать в шесть, когда дома малолетние, вернуться в восемь. На лице жены снова тревога, забота и страх за мое здоровье.
— Мы понимаем, Иэн, — поспешила сказать ты, как всегда исполненная сочувствия. Ты ведь дружишь с женой Иэна, и на меня нисходит странное озарение, мне становится совершенно очевидно, что у тебя есть жизнь вне стен этого офиса, жизнь, которая идет помимо меня.
Иэн продолжил:
— Блэнт не показывался до полудня.
— Конечно, нет, — сказала ты, ведь все мы знаем привычки Блэнта.
— Я сдерживаюсь, как гребаная шлюха. Уже полдень, а я веду себя, словно еще восемь утра, понимаете, лишь бы его не смущать. Мой вопрос: «Как дела, Скиппер?» он игнорирует. В кабинет к себе не зовет. Не просит показать сценарий. Половина второго. А он сидит и играет в видеоигры.
Вспоминая его возмущение, я не могу сдержать шокированного смешка. Никогда не видел, чтобы Иэн так багровел. Его словно выведенный по линейке и залитый лаком пробор напоминал гранитную скалу в бурю.
— Ну я собрался с духом. Вхожу. Он спрашивает, готов ли сценарий, словно я проспал и, как и он, только-только пришел на работу. Я протягиваю текст. Там не к чему придраться. Текст — само совершенство. Среднее между Фланнери О'Коннор и Мерроу. Он пролистывает его за пять секунд, поднимает на меня глаза и говорит: «Отлично, вот только тут сплошной расизм».
— Не может быть, — сказала ты, ни словом не упоминая про собственные проблемы.
— Ты же меня знаешь, Лина. Ты знаешь, что это полнейшая чушь. Я был потрясен, я сказал, что шафером у меня на свадьбе был афроамериканец, с которым я подружился в колледже, и спросил, чем же мой сценарий расистский? Как он, мать его, может быть расистским, разве что — извините, пожалуйста — главный герой черный и преступник, а он в ответ, мол, все дело в подаче материала, и если вы сами не понимаете, то лишь подтверждаете мое подозрение.
— О господи! — хором воскликнули мы.
— Но подождите. Это еще цветочки. Минут пять назад он снова вызывает меня к себе и говорит, что пытался переписать сценарий (а это наглая ложь, потому что я через стеклянную стену видел, как он играет в видеоигры и торгует на бирже), но мой текст настолько загажен фашизмом, что он подумывает, не снять ли меня с проекта. Я потерял дар речи. А перед тем как вернуться к видеоигре, заметной у него на мониторе, он мне заявляет: «Я же тебе говорил, Иэн. Ты хорошо умеешь подыскивать интервью, но на это способен кто угодно. Проблема в текстах. Ты не можешь писать для телевидения, а программа не может позволить себе держать непрофессионалов».