Только что звонил телефон. Локайер схватил трубку.
— Абсолютно, — отчеканил он. — Вы же знаете, что буду. Все что смогу.
Он повесил трубку.
— Ну вот, — сказал он, подходя к моей кабинке. — Ее отец и жених в кабинете у Тротты. Хотят поговорить.
— Не сомневаюсь, — ответил я.
Его испытующий взгляд сузился до точки лазерного прицела у меня на лбу.
— Сотри с лица улыбочку, стервец. Ты идешь со мной.
18
Э., мы с Локайером вошли в кабинет Остина, где окно во всю стену, и Нью-Джерси за Гудзоном кажется таким близким. Со своего места в ближнем к двери углу я едва различал реку, а того, что раньше называлось Торговым центром, совсем не было видно. Поймешь ли ты, каково быть лысеющим, бледным, худым двадцатишестилетним гуманоидом в одном помещении с четырьмя вожаками, каждый из другого поколения? Как ребенку в музее восковых фигур. Тут был, разумеется, Локайер, безупречно облаченный в тряпки из бутиков. Как и Иэн, он хорошо одевается, уверен, ты это заметила. Держится он с размеренным спокойствием, небезразличен, но и не паникует. Он изящен, как кошка, в сравнении с Остином, который напоминает мне старую мудрую сову из детских книжек, вот почему я прозвал его Совой. Остин был одет в свою фирменную сорочку в розовую полоску и красный шелковый галстук под темно-синим пиджаком — вид очень спортивный. Из кармана пиджака выглядывал красный шелковый платок. Каждая морщинка на его лице представлялась заранее продуманной, словно он годами размышлял прежде, чем решить, каким складкам залечь на коже. Я бы сказал, у него лучшие морщины в мире телевидения, если, конечно, исключить Иствуда или даже Редфорда, ведь эти морщины отражают характер. Остин — общая сумма своих морщин: одна за Берлин в 1956 году, три — за Алжир в шестьдесят втором, пять — за Зимбабве в шестьдесят пятом и один бог знает, сколько за Вьетнам. Трансильвания, возможно, добавит еще парочку к общему шедевру.
Но я бы солгал, сказав, что придал большое значение тому, как держатся мои хозяева. Едва я вошел в комнату, мое внимание приковали два незнакомца — твой отец и возлюбленный (прошу прощения, жених). Сначала я, конечно, увидел твои черты в лице твоего отца, и у меня возникло странное чувство, будто если я заговорю с ним, ты меня услышишь. Если я скажу: «Вернись домой, Эвангелина!», его рот откроется, и раздастся твой смех, и твой голос произнесет: «Но я уже дома, Стимсон». После того первого впечатления реальность взяла свое. Он суров. Ты бы никогда так не сказала. Глаза у него мечут молнии, а нижняя челюсть выдается вперед, словно не потерпит сопротивления ни в этой жизни, ни в следующей. Нетрудно себе вообразить этот подбородок в гробу: там он будет подобен наковальне и никогда не разложится. В твоем отце нет ничего округлого и мягкого. От него не исходят флюиды милосердия или непринужденной дружелюбности. Он не курил и, казалось, счел личным оскорблением, что курит Остин. Он то и дело отряхивал плечи костюма от «Брук Бразерс», словно сигаретный пепел запачкал материю. Весь разговор он просидел, закинув ногу на ногу, а когда открывал рот, то смотрел на Остина в упор. Для него Локайер был (да простится мне любимое мое «соленое» выражение) не больше горошины перца на блошином дерьме.
И наконец, разумеется, твой жених. Что мне о нем сказать? Да, он великолепен. Ты, очевидно, любишь привлекающих взгляды мужчин. Разумеется, будучи невероятно успешным кондитером, он не мог не явиться в самом неофициальном и дорогом костюме в комнате. Это был ансамбль с футболкой от «Армани» и дорогущими слаксами. Но выглядел он помятым, будто спал в своих дорогих тряпках, будто не снимал их с твоего отъезда. Кажется, его зовут Роберт. Нас всех представили друг другу. А еще он напуганный, от природы напуганный. Или все дело просто в дурных новостях? Однажды ты как-то сказала, что они с Иэном большие друзья, что Иэн вас познакомил. Так что, возможно, у него двойной шок: друг мертв, невеста пропала. Он сидел почти в кататонической прострации, расставив ноги и устремив взгляд, как мне показалось, в одну-единственную морщинку на лице Остина, словно она — первая тропка на пути к тебе. Глаза у него покраснели от недосыпания или слез. Думаю, он побаивался твоего отца, и, наверное, ему мучительно было предстать такой развалиной перед будущим тестем.