Вышеизложенная информация должна послужить вам ключом к пониманию дальнейшего. Без него вам ни за что не понять, почему некие события на двадцатом этаже вынудили меня обратиться к вам, доктор Бантен. Мое собственное испытание пришло в облике трудов, в вере самому себе и в историях, которые мы рассказывали последние тридцать лет наперекор вздымающейся волне цинизма и безвкусицы.
Как мы делаем репортажи? Когда наши продюсеры и их съемочные группы отсняли достаточно, мы направляемся в монтажную. В «Часе» свой штат монтажеров, лучших в индустрии новостей, имеющих свой профсоюз мужчин и женщин, которые резали и склеивали пленки с незапамятных времен. Из-за разницы в оплате и, следовательно, в социальном статусе многие продюсеры считают монтажеров низшими существами. На их взгляд, от последних несет синими воротничками. Для меня они в сравнении с продюсерами, что ангелы в сравнении со смертными. И ангелов надо вымаливать. Корреспондентам приходится валяться в ногах у сварливого брюзги по имени Клод Миггисон, который распределяет время, и выпрашивать у него любимых монтажеров, а если те заняты, если с ними вознесся другой корреспондент, получать худших из лучших. Я готов признать, что не стану работать с кем попало. Вот насколько важно добиться расположения. Хорошего монтажера следует окружать заботой и похвалами, соблазнять вином и шоколадом под Рождество. Это утомительно и достойно презрения, но — правда. За монтажерами нужно ухаживать как за капризными женщинами, у которых каждый день на уме другое. А когда они упадут вам в объятия, подавлять, баловать, а иногда и резкой оплеухой ставить на место.
Но я отклонился от темы. Как-то вы спросили, как мы выпариваем из сотен часов отснятого материала те несколько минут, которые выйдут в эфир. Ответ прост. Монтажер совершает фокус, технический эквивалент старинному номеру с шарфом, когда фокусник показывает публике один красный шарф, машет своей палочкой — и хлоп, смотрите, из шляпы шарф появляется связанный с двадцатью другими. Каждую пленку или кассету из видеокамеры редактор заправляет в машину, которая переводит материал в цифровые файлы (как мы говорим, его оцифровывает), и когда все готово, отдельные пленки превращаются в единый шарф. Если мне будет позволена толика поэзии, в нашей системе этот заколдованный шарф картинок превращается в реку, которая в конечном итоге впадает в огромный океан образов, доступных нам на компьютерах, океан, охватывающий весь мир, океан, в котором мы купаемся, как счастливые полинезийцы.
В магические часы, когда идет монтаж, мы, полинезийцы, отбираем лучшее и выстраиваем его в двенадцатиминутный репортаж. Отдельные эпизоды мы накрепко увязываем веревками слов, которые называем сценарием. Но сценарий обманчив, иногда сбивает с толку, и тут я должен кое-что прояснить. В «Часе» всегда на первом месте были интервью. Мы не специализируемся на красивых крупных или панорамных кадрах, наплывах камеры, музыкальных интерлюдиях, на чрезмерных словоизлияниях или излишках вспомогательного материала. Кровь и плоть нашей программы — нутро людей, которых мы показываем. Когда ассистенты продюсеров отправляются подыскивать героев для интервью, я намертво им вбиваю в голову, что необходимо подыскивать замечательные «персонажи». Да, доктор Бантен, персонажи, совсем как в романе или новелле. Вот как я вижу свою работу: я хроникер мелких видеоновелл этой жизни. Вероятно, поэтому я все принимаю близко к сердцу. Вероятно, поэтому я в конечном итоге был вынужден искать вашей профессиональной помощи. Опираясь на труд продюсеров и монтажеров, я творю мои новеллки, подстригая, подверстывая, лакируя и полируя, пока не заиграет каждый кадр, урезая интервью до самых вкусных моментов человеческих безрассудств и эмоций, пока мы не будем готовы показать нашу работу истинным властелинам программы — моему боссу и его заместителям.
Вот вам и ответ на ваш абсурдный вопрос. Являюсь ли я самым могущественным человеком в мире новостей? Определенно нет, подчеркиваю, нет, если под властью вы подразумеваете возможность делать что пожелаете, когда пожелаете и не считаясь с расходами — лишь такой властью стоило бы обладать. Но эта честь принадлежит человеку по имени Боб Роджерс, основателю нашей программы и уже более тридцати лет ее директору. Лишь Боб Роджерс, опираясь на советы своих талантливых и ядовитых лейтенантов, утверждает или отвергает идеи репортажей и интервью задолго до того, как их снимет съемочная группа. Боб Роджерс отсматривает конечный продукт в смотровом зале и с вульгарностью чуть большей, чем у императора Древнего Рима (если не считать четырех-пяти сносных), или поднимает большой палец или его опускает. Грустно думать, сколько замечательных работ было зарублено из-за несварения желудка нашего директора, но должен признаться, что несказанное множество его капризы улучшили. Вывали случаи, когда лейтенанты Роджерса бились с ним в святая святых и одерживали победу, бывали гражданские войны, гибли карьеры, но из тех баталий выходили лучшие наши программы. Роджерс — наипротивнейшее существо, достойный баловень судьбы, но было бы низостью не признать, что моими скромными достижениями я обязан ему. Без Роджерса никого из нас тут бы не было, доктор. И тем не менее он безумен и коварен настолько, что вам в страшном сне не привидится.