Только не она.
— Почему вы меня спрашиваете, Эд?
— Потому что знаю, что ты скажешь.
— Эвангелина Харкер пропала.
— Что еще? О чем ты разговаривала с полоумным старым пердуном?
Тротта моложе Принца по меньшей мере на десять лет.
— По личному делу.
— Ха!
Она решает подставить голову под топор. Лезвие все равно настигнет. Лучше уж смириться и покончить поскорее.
— Меня тревожит, что пленки из Румынии оцифровывают, когда мы ничего про них не знаем. Бюджета для интервью нет, сюжетной линии нет, но монтажер ни с того ни с сего взялся заносить отснятое в систему, которой пользуемся все мы.
Принц делает следующий шаг.
— И тебе кажется, что эти пленки имеют какое-то отношение к Харкер.
— Да, — кивает Джулия, — но у меня нет доказательств.
Принц тоже кивает. Гримасничает, словно она пыталась подсунуть ему особо глупую идею для репортажа. Берет телефонную трубку и щурится.
— И какого черта я утруждался?
Вскочив, она пулей вылетает из комнаты. Старым сволочам кажется, будто она их собственность. А вот и нет. Никому она не собственность. У нее есть жизнь помимо монтажной. Да, возможно, сейчас ее со всех сторон обложили, но у нее хотя бы что-то есть кроме работы.
Она на мгновение замирает, чтобы насладиться внезапной красотой пейзажа за окном. Над восточным берегом Гудзона пробился сквозь завесу облаков солнечный луч, свет заливает офисы на двадцатом этаже, льется в стеклянные стены роскошных приемных, омывает растения в кашпо, жалюзи, горы книг и бумаг и благодатью нисходит на ряды ассистентов по производству, которым редко выпадает сияние славы. Секретарь Остина Пич Карнэхен купается в серебряном огне. Когда Джулия была маленькой и ходила в католическую школу, она считала, что подобные природные фейерверки дело рук божьих. Теперь ей известен их истинный смысл. Они существуют для того, чтобы подчеркнуть безрадостные неизбежности бытия. Те, у кого офисы с окнами, могут наслаждаться солнцем. А те, у кого окон нет? Могут лизать обвислые задницы полубогов.
Как только она выходит из корреспондентского отдела, из света и в узкий проход, ведущий в главный коридор, смутное беспокойство возвращается. Свет вдруг меняется с тускло-белого на темно-голубой. Слева светится и гудит столовая, самое счастливое место на этаже. Но она уходит от ее комфорта, все дальше во тьму, прочь от корреспондентского отдела, и начинает формулировать план. Пришедшие из Румынии пленки напоминают ей электронные письма с вирусами. Такие она за милю видит: лживая завлекалочка про легкие деньги или похоть в заголовке так и молит, чтобы письмо открыли, лишь бы потом разнести систему в клочья. Она нюхом такое чует. Пленки нельзя пускать в общий банк данных, нельзя оцифровывать. Она положит этому конец, но сделает это не через администрацию сети, где у нее остались кое-какие друзья. Она сделает это по старинке, методами «Уэзер Андеграунд»: обманом, саботажем и, если потребуется, силой.
22
У поворота к монтажным Джулия мешкает, оглядываясь на туалеты и лифты, на сдержанные приветствия у стойки охранников. Она уже прошла мимо Менарда Гриффита, их охранника, перебросилась с ним парой фраз, получила свою долю радости, словно поговорила с существом из другого, более доброго мира. Менард хороший, порядочный человек и всегда отпускает комплименты ее улыбке, которая уже давно дается ей не без труда. Но он далеко, в середине коридора, за туалетами и лифтами, а она тут, на пороге лишенных окон звукоизолированных монтажных. Всю жизнь ее обвиняли в паранойе. Она не обижалась. Вытянув шею, она принюхивается. «Я как животное, — думает она, — которое пробует воздух». И в запахе длинных дней и взаимозаменяемых ночей, затхлых духов и холодного пота она улавливает что-то еще. «Атмосфера тут изменилась, — думает она. — Все изменилось, весь этаж. Наверное, здесь витает призрак Иэна. Или еще кто-то умер. Может, Локайер, услышав, что уволен. Кто-то говорил, что он бегом выбежал из стеклянных дверей здания, весь в слезах и бормоча ругательства».